Фонарики

Фонарики. Красные, синие, желтые. Похоже, новогодние, да рановато еще — ноябрь только начался ведь. А у кого-то на балконе уже фонарики. Арс смотрит из окна на соседний балкон и видит их. Вчера не было их там – кто-то сегодня повесил. Ярко. Уже поздно и темно — уличные фонари опять не работают. Зато разноцветные огоньки чуть ли не до боли в глазах слепят. Зачем? Как будто они что-то меняют в жизни того, кто их повесил. Света что ли не хватает? Или красок? Праздника хочется? Так маленькие эти огоньки слишком для этого. Хотя… Почем Арсу знать, он же соседями своими и не интересуется никогда. Может у человека того семья, и дети захотели завесить все в доме гирляндами? «Нельзя ж по себе судить, заканчивай, Попов. Это у тебя хер пойми что в голове, а у человека, может все хорошо!» — звучит в голове до боли знакомый голос. «Ну да, ну да, когда бы хоть у кого-то все хорошо было», — ворчит он в ответ. А фонарики красивые. Только вместо радости, что, по идее, должны приносить, тоску нагоняют. Бракованные походу, надо бы заменить. Надо чтоб еще ярче были, еще цветастее, еще больше; чтоб моргали весело, как в американских рождественских фильмах, и тогда, может быть, сработают. А пока… Выключить хочется, чтоб не слепили. Чтобы идиллию серо-коричневого ноябрьского пейзажа ничего не нарушало: ни красный огонек, ни выцветший уже, но еще немного желтый в уголке фантик на дороге. Серые дома, серый тротуар, серые люди. А ведь монохромия тоже элемент дизайна. Ноябрь — тоже искусство. Даже некогда желтые листья с деревьев облетели, да смешались с грязью, превращаясь кашу на земле, чтоб не нарушать картину, а эти глупые огоньки выбиваются. Красные, желтые, синие. Вон зеленый даже притаился. На фоне серого бетона смотрится комично. Слишком ярко, вырвиглазно, неуместно. «А сам-то ты чем от них отличаешься? — хмыкает у него в голове все тот же голос, — Со своими яркими шмотками и ебанцой в голове». Хотя, кого Арсений обманывает? Тот, кому принадлежит этот голос, так бы не сказал. Он бы вообще ничего не сказал. Зачем? На людях-то они оба то и делают, что говорят. Светят, как эти фонарики чертовы. Наедине же… Почти всегда молчат. Им незачем. Кто, как не Шаст, знает, что Арсений на самом деле вовсе не фонарик в сером пейзаже. Скорее маленькая старая лампочка. Слишком часто выключателем щелкали туда-сюда — перегорела. Шастун это видит. И Арс не знает, злит его это, или облегчение приносит. Поднимается ветер, нагоняя тучи, и люди за окном разом ускоряются, боясь не успеть дойти домой до начала дождя. Арсений задумывается, замечают ли они в этой спешке фонарики. Они же так светят. Стараются! Во все свои жалкие 220 вольт горят, чтоб ярче стало хоть в чьей-то жизни. А на них никто не смотрит. Арсений грустно усмехается от жалости к ним. «Или к себе», — вставляет свои пять копеек доставучий голос в голове. Попов его уже не затыкает. Пусть хоть тут, в его собственном воображении, поговорит, а то реальный Шастун молчит постоянно. Хотя, с другой стороны, а что бы они друг другу сказали? Почему они вообще должны друг другу хоть что-то говорить? Гирлянда колышется на ветру — кто-то, видимо, не заморачивался тем, чтобы ее закрепить как следует. Значит, не такой уж и счастливый этот кто-то. «Я же говорил!» — хмыкает Арсений про себя, продолжая спор с воображаемым голосом у себя в голове. Тому, к слову, ответить нечего. Потому что даже Он смирился давно с мнением Попова о том, что абсолютно счастливых людей не существует. Все они обшарпанные, разной степени побитости, но трещина-две найдется на каждом. От банальной потерянности в себе и по жизни, вплоть до ненависти к самому себе. Без этого никто не обходится, даже если обматывает свои скелеты гирляндами. «Просто люди, как лед — не успел сформироваться и окрепнуть, как кто-то уже радостно топчется по нему, потому что хрустит прикольно», — вспоминает Арсений свои собственные слова, что однажды сказал все тому же Антону в один из немногих моментов, когда они не молчали. Тот тогда даже не стал с ним спорить. Он сам, как и все, любил ломать лед и глупо надеяться, что только в буквальном смысле. Тук. Тук. Тук. А вот и дождь. Арс смотрит на людей за окном и слабо улыбается уголком губ. Многие, он уверен, от самих себя и демонов своих годами бегут, а от простого дождя убежать не могут — первые капли уже падают на их забитые всякими глупостями головы. Все, что они могут, — бежать быстрее. Смысл? Уже ведь все равно промокли. А, впрочем, это только Арс так живет. Чтоб, если промокнуть, то до последней нитки, если за дело браться, то жилы порвать и руки в кровь стереть, но добиться. Врать до потери пульса (зачастил он с этим), любить до боли в ребрах (а она есть, и он даже рад — может скоро разлюбит) и ненавидеть до черноты в глазах и спазмов в животе (чаще всего себя, да). И светить, как эти фонарики чертовы, чтобы все ослепли, батарейку не жалея, пофиг, что та очень быстро сядет. Нет, людям это не к чему. Пусть бегут поскорее, пока есть на них хоть что-то сухое. А вот Арсений бы под дождем постоял. Лучше под ливнем; чтобы капли по плечам больно лупили, и шум стоял такой, что даже мыслей собственных не слышно. «Опять ты в пиздостродания ударился! — отчитывает он сам себя чужим голосом, — Давай заканчивай, королева драмы, смотри на фонарики и не думай о всякой хуйне». Арсений просит голос заткнуться, но слушается. Стекло его окна намокло так, что теперь разноцветные огни отражаются еще и в каплях дождя на нем. Теперь слишком ярко. Его мутит. Почему-то, эти фонарики напоминают ему Шаста. От него Арсения тоже мутит, но взгляд оторвать не может. Тот тоже светит так, что глаза режет, тоже слишком неуместный со своей яркостью в его, Арса, сером пейзажике. Засыпая, Арсений жалеет, что так и не задернул шторы, а теперь уже сил вставать с кровати нет никаких, ведь эти гребаные огоньки все еще светят прямо в лицо. Но отворачивается к стене и зарывается в одеяло с головой. Благодарит всех тех богов, в которых не верит, за ливень чертов, ведь тот своим шумом наконец-то заглушает все мысли, позволяя провалиться в сон. Заглушает все мысли, кроме одной. Фонарики все же красивые.