Happy Halloween!

      В детской Норы было тесно, но уютно. Ветер гнал по небу обрывки облаков, и лик бледного призрака, названный луной, периодически проливал в комнату жидкий серебряный свет. Он выхватывал из мрака рыжие вихры на головах детей, собравшихся на одной кровати. Джинни, маленькая, с сияющими от предвкушения глазами, прижалась к Джорджу. Рон обхватил колени, и взгляд его метался между двумя старшими братьями.       Он был напуган и одновременно заворожен. Это всё отец, ему только дай волю притащить в дом какой-нибудь магловский праздник. Будто своего волшебства мало, отнюдь не придуманного.       Всё началось с того, что с утра Фред с Джорджем пропали, совсем будто бы не были. А вечером пришли… тыквоголовые. И хором спросили:       — Сладость или гадость?       Конечно же, Рон выбрал сладость, а что ещё? И даже не заметил Джинни, которая вместе с ним открыла тыквоголовым дверь и за неимением лучшего выбрала второй вариант. Тыквоголовые молча протянули им по блестящему мешочку, и только намного позже, по довольному и перемазанному в клубнике лицу Джинни, увлечённый сладостями Рон с ужасом понял, что чуть не проглотил настоящего паука вместе с шоколадкой. Или, всё же, не такого уж настоящего?       Фред и Джордж сидели друг напротив друга. Их огромные пляшущие тени сплетались на стене в единое пугающее существо — с цепкими руками, венчанными крючковатыми лезвиями — совсем настоящими на вид, длинными шеями и этими жуткими тыквами с трепещущими свечками внутри вместо голов. Они освещали пространство особым магнетическим светом. И не улыбались. Скорее… довольно скалились.       — История, которую мы поведаем, — начал Фред зловеще размеренным голосом, — не выдумана. Она спрятана в самых дальних комнатах Министерства. Её знают все, кто когда-либо терялся в Запретном лесу после заката.       Джордж подхватил, и голоса братьев слились в единый поток:       — Жил-был в Хогсмиде старый, совсем одинокий волшебник. Дом его стоял на отшибе, у самой границы леса, и годами в его окнах не зажигался свет. Не из-за бедности, нет. А потому, что Аргас Флит боялся света. Он говорил: «Свет отбрасывает тени, а тени, бывало, шевелятся».       Рон бессознательно придвинулся ближе к Джинни, которая, напротив, замерла, затаив дыхание, её пальцы впились в полосатый рукав Джорджа.       — Болезнь пришла к нему не сразу, — продолжал Фред, понизив голос до шепота. — Сначала это был просто зуд на тыльной стороне ладони. Потом — едва слышный шепот из погреба по ночам. Не голос, а скорее… шелест. Сухой, многоголосый шелест, будто кто-то перебирал горсти засохших листьев. Но листьев в каменном погребе не было.       — Однажды октябрьской ночью, такой же, как эта, — речь Джорджа совпала со взглядом луны в окно, — Флит спустился в погреб за вином. Свеча в его руке дрожала, отбрасывая на стены прыгающие блики. И в одном из этих бликов он вдруг увидел… Не паука. Не горстку пауков. Всю стену, от пола до потолка, покрытую ковром из шевелящихся, потревоженных светом тел. Они не напали на него. Они просто смотрели. Тысячи крошечных, бездонных черных глаз, впившихся в него. А потом… они замигали. Не вразнобой. А все вместе, как один гигантский, многоликий организм.       Фред медленно провел рукой по воздуху:       — Флит в ужасе отшатнулся, свеча выпала из его пальцев и погасла. И в наступившей темноте шелест стал громче, поднимался со всех сторон, обволакивая, проникая внутрь черепа. Шëпот. Он звал его по имени: «Аргас…» Из каждой щели, из-под каждого камня.       Джордж наклонился вперед.       — Он выбежал из погреба, заколотил дверь, наложил все заклятия, какие знал. Но было поздно. Шепот следовал за ним. Он тек из крана вместе с водой, доносился из каминной трубы, звучал в такт биению его собственного сердца. Пауки стали появляться повсюду. Крошечные, с маковое зернышко, выползали из складок его одежды, свисали на шелковых нитях с потолка прямо перед его лицом. Они не кусали. Они наблюдали.       — Безумие стало его второй кожей, — голос Фреда стал хриплым. — Никто кроме него, казалось, никаких пауков не видел. Все ссылались на «буйную фантазию незаметного человечка». Флит перестал отличать сон от яви. Ему чудилось, что по его телу, под кожей, постоянно движется что-то маленькое и колючее. Он расцарапывал себя до крови, пытаясь извлечь несуществующих тварей. По ночам ему снилось, что он лежит на огромной, мягкой, пульсирующей подушке, и когда открывал глаза во сне, то понимал, что подушка эта — гигантское мохнатое брюхо самки акрамантула, а тысячи ее детенышей медленно сползают по его ногам, рукам, лицу…       Рон издал сдавленный звук. Его глаза налились ужасом, он буквально впился в старших братьев, не в силах оторваться.       — И вот, в ночь на Хеллоуин, — Джордж заговорил теперь так тихо, что детям пришлось ловить каждое слово, — шепот стих. Воцарилась полная, гробовая тишина. Флит сидел в своем кресле у потухшего камина, изможденный, почти безумный. И тут, в этой тишине, он услышал новый звук. Тихий, ритмичный, настойчивый. Стук. Не в дверь. Не в окно. Он раздавался у него внутри. В груди. Это было похоже на то, как будто кто-то маленький и твердый бьется изнутри о его ребра, пытаясь выйти наружу.       Фред поднял палец, и в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском свечей и учащенным дыханием Рона.        — Он посмотрел в запыленное зеркало напротив, — прошептал Фред. — Луна, как сейчас, освещала его отражение. И он увидел на своей бледной, исхудавшей груди, прямо над сердцем, движение. Кожа приподнялась, натянулась, изогнулась… и лопнула. Не с хлюпающим звуком плоти, а с сухим, хрустящим щелчком. Из разрыва, обливаясь не кровью, а какой-то липкой черной слизью, выползло… Оно. Паук. Размером с его кулак. Блестящий, мокрый, с горящими рубиновыми глазницами. Он выполз на свободу, замер на мгновение, поводя мохнатыми лапами, и посмотрел прямо на Флита в зеркале.       — И тогда паук… кивнул ему, — закончил Джордж. — Кивнул, словно старый знакомый. А потом, оставляя за собой черный влажный след, пополз вверх, по его шее, к лицу. Флит не мог пошевелиться, не мог закричать. Он только смотрел в зеркало, как тварь подбирается к его полуоткрытому рту…       Фред щелкнул пальцами. Свечи в тыквах погасли, погрузив комнату в почти полный мрак, нарушаемый лишь бледным лунным светом.       В тишине сперва послышался тихий, восторженный вздох Джинни, затем — резкий, судорожный вдох Рона. А ещё через мгновение свет вернулся — Джордж взмахнул волшебной палочкой, и над кроватью вспыхнули десятки уютных, теплых огоньков. Тыквы с голов близнецов исчезли.       — Конечно, это всего лишь история, — сказал Фред, но голос его не звучал убедительно.       — Да, старый Флит, наверное, просто перебрал огуречной настойки, — флегматично добавил Джордж и внимательно посмотрел на Рона.       Тот все еще сидел, не двигаясь. Его широко открытые глаза медленно приходили в норму. Холодная ползучая мурашка пробежала по его спине.       — Но у каждой истории есть начало… и причина. Пауки не выбирают свою жертву просто так. Они приходят по зову.       — Видишь ли, Рон, — продолжил Фред, наклоняясь ближе, — Аргас Флит в детстве был… жесток. Не по-взрослому, а по-мальчишески, по-глупому. Он не боялся пауков. Он презирал их. Находил в саду их ажурные, шелковые домики-ловушки и рушил их палкой. Он ловил больших мохнатых крестовиков и… сажал в банки, чтобы смотреть, как голод заставляет их поедать друг друга. Он думал, это просто игры. Он не понимал языка шелеста лапок по стеклу, не слышал тихих проклятий, которые ткала в своих сетях умирающая самка.       — Это варварство!       Джордж кивнул, его лицо сделалось печальным.       — Они всё помнили. Каждое разорванное гнездо. Каждую оборванную нить жизни. Пауки — древний народ, Рон. Они не прощают. И не забывают. Они ждали. Ждали, пока в его сердце не накопится достаточно страха, чтобы стать для них питательной средой. Страх — это влага, что заставляет прорастать споры кошмара. Одиночество — почва, в которой они устраивают логово. Они пришли не как захватчики. Они пришли как урожай, который он сам же и посеял.       — Вот почему, малыш, — добавил Джордж, — мама всегда говорит — относись ко всему живому с уважением. Даже к тем, кто кажется тебе противным и страшным. Потому что ты не знаешь, какой шепот долетает до их ушей. И не плетется ли уже в темноте паутина, в центре которой однажды окажешься ты.       Рон глубоко вздохнул. Его страх не исчез полностью — нет. Образ паука, выползающего из груди, навсегда врезался в его память. Но теперь к страху примешалась капля понимания. Он посмотрел на свои руки, представив на мгновение крошечное существо, бегущее по ладони, и медленно кивнул.       Джинни, вся переполненная впечатлениями, уже зевнула во весь рот и пристроилась под мышкой у Джорджа, устраиваясь поудобнее.       Густая и неоспоримая усталость, наконец, накрыла их с головой. Братья и сестра повалились на подушки, смешавшись в одну большую, рыжую, дышащую в унисон кучу-малу. Фред обнял Рона за плечи, и тот на этот раз не напрягся, а лишь глубже уткнулся носом в его старенькую пижаму, находя в ее знакомом запахе яблочного пирога невероятное утешение.       Они не слышали, как дверь в детскую приоткрылась и в щелочку заглянула Молли. На ее добром, уставшем лице расплылась мягкая, теплая улыбка при виде спящих детей. Ушла она так же неслышно, оставив их в покое, под охраной танцующих светлячков и мерного дыхания безмятежного сна.