Чай, достойный королей

***

      Утренний туман, холодный и влажный, цеплялся за булыжники мостовой, приглушая звук их шагов. Воздух в узком переулке, ведущем к площади Старого Собора, был густым и тяжёлым, смешивая запах сырости с чем-то медным и сладковатым, что заставляло сжиматься желудок.       Лорд-Канцлер Её Величества, шёл твёрдой поступью. Синий плащ, отороченный горностаем, резко контрастировал с убогой серостью окружающих домов. Рядом, на полшага сзади, двигался сэр Райвель, Командующий Королевской Гвардией.       Леви не носил плащей — они лишь мешали в работе. Его тёмный мундир сливались с тенями. Взгляд, холодный и острый, как отточенная сталь, скользил по запертым ставням, тёмным подворотням, выискивая малейшее движение. Он не смотрел на Эрвина, но всё его существо было напряжённо ориентировано на него, как стрелка компаса.       Они вышли на площадь. В центре её, из чаши обветшалого каменного фонтана, била тонкая струйка воды, окрашенная в ржавый цвет. Вода медленно стекала по фигуре святого, в чьих объятиях теперь покоилось иное тело.       Священник, седовласый мужчина в алых ризах, был уложен в мраморной чаше фонтана с неестественной, почти театральной торжественностью. Руки сложены на груди, в пальцы вложен железный крест. Но эту пародию на погребальную процессию разрушало зияющее отверстие на шее и алая вуаль, растекшаяся по белому камню. Вода, розовая от крови, медленно капала на мостовую.       Гвардейцы оцепили площадь, их лица были бледны.       — Не трогали ничего? — голос Эрвина прозвучал низко и властно, разрезая гнетущую тишину.       — Ни единой пылинки, милорд, — отчеканил один из стражников. — Как нашли на рассвете, так и стоит.       Эрвин кивком отпустил его и сделал шаг вперёд. Леви двинулся следом, его бесшумные шаги были едва слышны. Он обошел фонтан, глаза выхватывали детали: ни следа борьбы на скользком камне, ни обронённого предмета. Убийство было чистым, выверенным.       — Смотри, — Леви указал узкой, смуглой рукой на край чаши. — Ни грязи, ни крови на подошвах. Его не волокли. Или несли, или он шёл сюда сам.       Эрвин склонился над телом, не касаясь его. Его широкие плечи напряглись. Он разглядывал лицо покойного — застывшую маску ужаса, в которой читалось не столько страдание, сколько ошеломляющее неверие.       — Отец Иоанн, — тихо произнёс Эрвин. — Декан соборного капитула. Изрядный фанатик и ярый борец с ересью. Ирония.       — Иронию прибереги для королевы, — отрезал Леви, нахмурившись. Его пальцы скользнули по краю риз, отыскивая карман. — Убийство фанатика — дело одно. Убийство с таким… оформлением — другое.       Он нашел то, что искал — внутренний потайной карман, едва заметный под парчой. Аккуратным движением Леви извлёк небольшой, сложенный вчетверо лист пергамента. Бумага была плотной, старой, края пожелтели.       — Не побрезговал шарить по покойникам, сэр Райвель? — в голосе Эрвина прозвучала едва уловимая усмешка.       — Ты платишь мне за брезгливость? — парировал Леви, протягивая ему находку. — Читай. Я кровь смывать буду.       Пока Леви оттирал пальцы о влажный камень фонтана с выражением глубочайшего отвращения на лице, Эрвин развернул пергамент. Чернила были выцветшими, почерк — угловатым, торопливым. Он прочёл про себя, и его лицо, обычно непроницаемое, стало суровым.       — Леви, — позвал он, и по тону командир понял, что дело приняло серьёзный оборот.       Леви подошёл, встал рядом так близко, что его плечо почти касалось руки Эрвина. От него пахло холодным металлом, влажной кожей и чем-то неуловимо знакомым, что было свойственно только ему. Эрвин протянул бумагу обратно. Тот взял ее, держа за самый край. На пергаменте был начертан стих из какой-то старой церковной книги, той, что была запрещена Собором еще при прадеде нынешней Королевы. Он не был большим знатоком священных текстов, но и ему слова резанули слух. «И падут башни из слоновой кости, и прах их развеет ветр, ибо возгордились пред Господом».       — Бред сивой кобылы, — отрезал Леви, бросая записку обратно на тело. — Театральность. Для кого все это?       — Для толпы. Для тех, кто начнет шептаться. Церковь возвела эти «башни», а теперь некто пришел их разрушить, — Эрвин выпрямился, его взгляд устремился на шпиль Собора, уходящий в рассеивающийся туман. — Они боятся. Чувствуют, что почва уходит из-под ног. И это... лишь начало.       Он повернулся к Леви, и в его синих глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который знали лишь немногие.       — Где Армин? — спросил он, опустив тон, чтобы не слышали рыцари.       — В полной безопасности. Он в библиотечной башне. С головой ушел в изучение марлийского языка, — на губах Эрвина дрогнул почти незримый след улыбки. — Кажется, мой сын намерен наладить более тесные... культурные связи. Он готовится к приезду марлийского альянса.       Леви кивнул, скупой и деловой. Он еще раз окинул взглядом место убийства, эту идеальную, леденящую душу картину. Потом его взгляд скользнул по профилю Эрвина, задержался на синеве его глаз, на твердом подбородке. В груди что-то болезненно сжалось — знакомое, горькое и сладкое одновременно чувство.       Эрвин не ответил. Он смотрел на фонтан, но видел уже не его. Он видел тени прошлого, поднимающиеся из запрещённых книг, чтобы заявить о себе кровью и старыми пророчествами. Первый камень был брошен. И он чувствовал, как земля под ногами начинает содрогаться.       — Прикажи убрать тело, — тихо сказал он. — Тайно. Через служебные ходы. И чтобы никто не болтал.       — Понятно, — Леви кивнул, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Эрвина. В нём не было ни страха, ни сомнений. Лишь готовность к действию. Тяжёлой, грязной работе.       Он развернулся и пошёл отдавать приказы, а Эрвин остался стоять перед фонтаном, сжимая в кармане перчатку тот самый клочок пергамента, который пах не только смертью, но и грядущей бурей.       — Убрать это, — Леви кивком указал на тело, обращаясь к Моблиту. — И найти свидетелей. Кто-то же должен был что-то видеть. Или слышать.       Рыцари-гвардейцы бросились выполнять приказ, рады уже отвлечься от леденящего душу зрелища.       Глядя на кровавый след, лорд Смит видел не просто убитого священника. Он видел начало пути. Пути мести за отца, за старшего брата, за Мари... За всех, кого поглотила ненасытная утроба церковной машины.

***

      День, начавшийся с кровавого фонтана, превратился в бесконечную, изматывающую карусель. Их экипаж, украшенный гербом Смитов, колесил от одного мрачного церковного здания к другому, и каждый раз их встречали запертые двери и холодные, отчужденные лица священнослужителей. — Декан капитула занят молитвами.

— Епископ недомогает и не может принять.

— Расследование сир Райвеля осквернит святость этого места.

— Лорд-канцлер, ваше дотошность оскорбляет прихожан.

— Сэр Райвель, ваши люди своим присутствием оскверняют храм.       Фразы звучали разными словами, но суть была одна:

Убирайтесь.

      Отказы звучали вежливо, но за ними сквозил стальной, непробиваемый барьер. Церковь закрывала ряды, и каждый запертый портал был молчаливым посланием: Ваша власть здесь не действует.       Эрвин сидел в глубине экипажа, подперев ладонью подбородок, и смотрел в запотевшее окно. Леви, сидевший напротив, видел, как тени под глазами Эрвина становятся все глубже с каждым часом. Он видел, как тот бессознательно сжимает и разжимает кулак левой руки — верный признак нарастающего разочарования и усталости.       Ни слова упрека, ни жалоб. Но Леви читал его как открытую книгу. Пальцы непроизвольно постукивали по кожаной папке с лежавшим внутри злополучным пергаментом.       В полдень, когда они в очередной раз отъехали от ворот монастыря, Леви молча достал из складки своего сиденья кожаную флягу и протянул ее Эрвину.       — Выпей.       Эрвин взглянул на нее, потом на Леви.       — Я не…       — Это приказ, — отрезал Леви без тени улыбки. — Твои мозги закипают. Остуди.       Эрвин взял флягу, отпил глоток холодной воды и кивком поблагодарил. Позже, когда Эрвин, уставившись в рапорт, надолго замирал, Леви просто брал у него из рук документ, перечитывал его и коротко резюмировал:       — Ничего нового. Не трать силы». И Эрвин, вопреки обыкновению, покорно откидывался на спинку сиденья, закрывая глаза.       Он видел, как под грузом бессилия плечи Эрвина понемногу сгибаются, как тень усталости ложится все гуще вокруг его глаз. Леви не говорил ни слова. Слова были бесполезны. Но его молчаливое присутствие было громким. Он незаметно поправлял складки его плаща, то просто ловил его взгляд и держал его, напоминая, что он не один.       Когда экипаж, подпрыгивая на булыжниках, свернул на одну из пустынных улочек, ведущих к поместью Смит, Эрвин снова ушел в себя, бормоча что-то о символике «башен из слоновой кости». Леви видел, как тот снова застрял в мыслительной ловушке, пережевывая одно и то же. Они стояли в узком переулке за собором, и Эрвин, в очередной раз пытаясь выстроить логическую цепочку, зашел в тупик. Он замер, его взгляд стал отсутствующим, отрешенным. Леви видел это состояние — когда ум, перегруженный данными, отказывался работать.       Обычно в таких случаях Леви встряхивал его за плечо или резко окликал по имени. Но сегодня что-то в этой усталой, почти потерянной фигуре тронуло его иначе. Оглядевшись и убедившись, что они одни в этом глухом углу, затененным высокими стенами, Леви резко шагнул вперед. Он схватил Эрвина за воротник дублета, с силой притянул к себе и прижал свои губы к его губам.       Это был не нежный поцелуй. Это был резкий, почти болезненный толчок, попытка вырвать его из омута собственных мыслей.              Он длился всего мгновение. Эрвин вздрогнул, его глаза на мгновение расширились от неожиданности, а затем он ответил — с той же яростью и отчаянием. Леви отстранился так же резко, как и начал. Они одновременно отпрянули друг от друга. Они замерли, тяжело дыша, глаза в глаза. А затем, как по команде, оба ринулись в экипаж, потом к окнам, отдернув занавески — пустынная улица, ни души. Никто не видел. Переулок был пуст. Только воробьи чирикали где-то на карнизе.       — Ты… — начал Эрвин, голос его срывался, он выдохнул, поправляя воротник, но в его глазах снова появился огонь. Тупая апатия отступила.       — Сработало? — бросил ему Леви, уже отворачиваясь и делая вид, что изучает каменную кладку стены.       — Сработало, — тихо признал Эрвин.       Когда стемнело, экипаж наконец покатил в сторону поместья Смит. Эрвин сидел, откинув голову на подушку, и смотрел в потолок. Усталость теперь была другого свойства — не беспомощной, а принятой.       — Заходи, — сказал он, не глядя на Леви, когда кучер открыл дверцу. — Хоть отужинай нормально, прежде чем возвращаться в свои казармы.       Леви кивнул, выходя вслед за ним. Он проводил Эрвина до кабинета, и только когда дверь закрылась, позволил себе провести рукой по лицу, сметая маску бесстрастия. Весь день он был его щитом, его тылом, его молчаливой опорой. И теперь, глядя на плотно сомкнутые двери кабинета, он уже знал, что этой ночью ему предстоит другая, не менее важная битва — битва за то, чтобы этот сильный, несгибаемый человек позволил себе на несколько часов просто перестать им быть.

***

      В кабинете лорда-канцлера пахло воском для дерева, старыми книгами и сушёной лавандой, что лежала в блюдечке на каминной полке, чтобы отогнать назойливых насекомых от документов и книг. Густые сумерки за окном сплетались с дрожащим светом очага и одной-единственной свечой на массивном дубовом столе, заваленном свитками и донесениями. Воздух был тёплым и неподвижным, как в склепе.       Эрвин стоял спиной к камину. Он зажмурился, потирая переносицу, где залегли две глубокие морщины усталости. День не принёс ничего, кроме глухого стука в запертую дверь. Ни свидетелей, ни намёка на убийцу. Только шепоток на улицах, который к вечеру перерос в гулкое, недовольное жужжание: как Королевская Гвардия допустила такое кощунство в сердце столицы?       Тихий скрип двери заставил его вздрогнуть. Он не обернулся — знал эти лёгкие, точные шаги.       Леви вошел без стука, держа в руках две чашки, из которых поднимался лёгкий пар. Он поставил одну на стол перед Эрвиным.       — Чай. С мёдом. Ты не ел сегодня, — его голос был ровным, без нотки приказа, но и без возможности возразить.       Эрвин наконец обернулся. Его пальцы касались пальцев Леви дольше, чем было необходимо. Тепло напитка согрело окоченевшие суставы.       — Спасибо, — он сделал глоток. Горячая сладость разлилась по телу, заставляя хоть на миг расслабить зажатые мышцы плеч.       Леви не отошёл. Он пристально смотрел на Эрвина, его острый взгляд скользнул по бледному лицу, по тёмным кругам под глазами.       — Ты горбишься, — констатировал он и, сделав шаг вперёд, поднял руку.       Его пальцы, шершавые от постоянного контакта с рукояткой меча, дотронулись до воротника рубахи Эрвина, поправляя отогнувшийся край ткани. Прикосновение было быстрым, но в тишине кабинета оно прозвучало громче любого слова. Леви делал это всегда — находил малейшие изъяны в его одежде, в порядке на столе, в построении охраны. Приводил его мир в идеальный порядок, потому что больше ни на что не имел влияния.       Но на этот раз Эрвин не позволил ему сразу отступить. Он поймал его руку, обхватив её своей большой, сильной ладонью. Нежно, но твёрдо. Леви замер, его брови чуть дрогнули от удивления. Он не пытался вырваться.       — Леви, — прошептал Эрвин, и в его голосе не было ни величия лорда-канцлера, ни железной воли командира. Только усталость. Глубокая, костная, как у старых камней в основании города.       Он прижал ладонь Леви к своей груди, прямо над сердцем, что билось тяжело и неровно. Оно билось так, будто пыталось вырваться из клетки. Эрвин закрыл глаза, вдыхая знакомый запах — кожу, сталь, простое мыло. Это был единственный запах, который позволял ему не слышать призрачного смрада крови из фонтана.       — Ничего, — прошептал он, больше самому себе. — Весь день. Чисто, как после уборки в казарме.       Леви молчал. Он знал, что Эрвину сейчас нужен был не анализ, а просто тишина. Возможность на мгновение перестать быть опорой для трона и позволить кому-то другому быть опорой для себя.       — Они боятся, — наконец сказал Леви тихо. Его пальцы шевельнулись в руке Эрвина, почти отвечая на рукопожатие.       — Но страх скоро сменится гневом. И направят его на нас.       Эрвин тяжело вздохнул и открыл глаза. Маска непроницаемого спокойствия медленно возвращалась на его лицо, но трещины на ней были ещё видны. Он медленно, с неохотой отпустил руку Леви. Там, где была его ладонь, осталось пятно тепла.       — Этот стих… «Башни из слоновой кости». Не просто угроза Церкви. Это угроза всей иерархии. Короне.       Он отхлебнул чаю, снова становясь серьёзным. Усталость никуда не делась, но её снова загнали вглубь, подальше от посторонних глаз. От всех, кроме одного человека.       — Завтра начнём с архива. Найдём того, кто помнит «Плач Святой Марты» лучше всех. Нужно попробовать запрячь Ханджи.       Леви кивнул, подхватывая его тон. Игра продолжалась. Он отошёл к столу, взял свой чай, который успел немного остыть.       — Как прикажешь, милорд.       Но в его глазах, когда он смотрел на Эрвина, стоящего в огненном свете очага, читалось нечто большее, чем верность вассала. Это было молчаливое обещание.       Они допивали чай в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Леви поставил пустую чашку на поднос с характерной, почти бесшумной точностью. Он уже сделал шаг к двери, когда голос Эрвина остановил его.       — Леви.       Командир обернулся, вопросительно подняв бровь.       — Зайди сегодня. Как обычно. К полуночи, — Эрвин говорил, глядя на огонь, но в его низком, спокойном голосе звучала не команда, а просьба.       — Чтобы отогреть постель, милорд? Или чтобы убедиться, что ты наконец уснул, а не составляешь новые планы по поимке призраков?       — Чтобы отогреть постель, — эхо ответил Эрвин, и в его усталом голосе на миг послышалась теплинка. — Призраками займемся утром.       Леви замер на месте, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах промелькнула тень. Он сделал паузу, подбирая слова.       — Твой сын, — начал он осторожно. — не дурак. Рано или поздно он заметит, что Командующий Гвардии слишком часто задерживается в поместье Смит далеко за полночь.       Эрвин наконец оторвал взгляд от пламени и посмотрел на Леви. В уголках его усталых глаз собрались лучики тонких морщинок — признак едва сдерживаемой улыбки.       — Сэр Райвель, — произнес он с притворным удивлением. — Неужели ты боишься, что сегодня ночью не сможешь сдержаться и выдашь наши тайные порочные намерения своим необузданным поведением?       Уголок губ Леви дёрнулся. Он скрестил руки на груди, его пронзительный взгляд сузился.       — Моя выдержка не имеет к этому никакого отношения, — отрезал Леви, его голос был ровным, как лезвие. — Я говорю о твоей репутации. И о репутации твоего дома.       — Моя репутация пережила куда большие потрясения, чем ночные визиты моего самого преданного командира, — парировал Эрвин, но усмешка с его лица схлынула. Он снова стал серьезен. — Армин — прагматик. Он видит в тебе в первую очередь стратегический актив. И он слишком уважает меня, чтобы задавать лишние вопросы.       Леви фыркнул, коротко и почти невыразимо. Но в его сдержанной улыбке было больше нежности, чем в иных страстных клятвах.       — Я боюсь, что твой гениальный отпрыск, унаследовавший всю проницательность своего отца, сделает логичные выводы. А потом мне придётся объяснять всему двору, почему я, имею честь делиться постелью с Лордом-Канцлером. «Для обсуждения тактики», — язвительно добавил он.       — Так оно и есть, — парировал Эрвин, и на этот раз улыбка коснулась его губ. — Мы будем обсуждать тактику. Самую что ни на есть отчаянную и безрассудную.       Леви ответил ему сухим, безразличным взглядом, но по едва уловимому напряжению в скулах Эрвин понял, что попал в цель.       — К полуночи, — коротко кивнул он. — Чтобы обсудить тактику. И чтобы ты наконец уснул. На твоём лице написано, что ты держишься на одной воле.       С этими словами он развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним беззвучно.       Эрвин остался один. Улыбка медленно сошла с его лица, уступив место всепоглощающей усталости. Он снова повернулся к окну, за которым тьма поглощала город — тот самый город, где кто-то только что совершил идеальное убийство и бросил ему в лицо перчатку в виде старого пророчества.       Мысли снова закрутились, как воронка, выстраивая цепочки заговоров, подозреваемых, возможных последствий. Но теперь, сквозь этот хаос, пробивалась одна ясная и твёрдая мысль.       Он потушил свечу на столе, оставив гореть только огонь в камине. Предстоял долгий вечер бумажной работы. В ожидании полуночи.

***

      Комната, выделенная для Леви в поместье Смит, была скромной, почти кельей: кровать с жестким матрасом, простой деревянный сундук, умывальник. Здесь он был не сэр Райвель, командир, а просто Леви — тень, которую лорд-канцлер позволил себе держать слишком близко, роль на которую он сам согласился по собственной воле желанию.       Он скинул мундир и сапоги, оставаясь в рубахе и штанах. Движения его были резкими, отрывистыми. Мысль о предстоящем визите горела унизительным, едким стыдом.       Он подошел к шкафу и с силой распахнул дверцы. Там аккуратно лежало «прикрытие» — платье служанки из грубого серого полотна, с белым чепцом и передником. Эрвин, с его гениальным стратегическим умом, посчитал это остроумным решением.       Леви сжал ткань в кулаке. Грубая материя вызывающе скрипела в пальцах. Он чувствовал себя не солдатом, идущим на тайное свидание, а шутом, которого заставляют нарядиться для потехи. Каждая нитка этого платья шептала ему о его месте — не равного, не возлюбленного, а слуги, которому позволили чуть больше, но чей статус никогда не будет забыт.       Ровно в полночь он стоял у двери в спальню Эрвина. На нем было это проклятое платье, скрывавшее линии его тела, пахнувшее чужим мылом и прачечной. Чепец давил, пряча короткие волосы. Он постучал. Четыре раза. Твердо, с вызовом. Четыре стука. Условный сигнал. Символ их тайны, которая сегодня казалась ему не необходимостью, а оскорблением.       Дверь открылась почти мгновенно, будто Эрвин стоял за ней все это время. Он был уже в просторной ночной рубашке, его волосы были растрепаны, а на лице читалось ожидание, которое сменилось легким удивлением, когда он увидел Леви в полном «обмундировании».       — Ну? — прошипел Леви, переступая порог и захлопывая дверь за спиной. Голос его был низким и злым. — Доволен своей гениальной конспирацией, милорд? Надеюсь, вид королевского командира в бабьем робане тешит твое тщеславие.       Он сорвал с головы чепец и швырнул его на пол.       — Может, прикажешь еще и прибраться здесь, пока я тут? Чтобы уж никто не усомнился в причинах моего визита?       Эрвин смотрел на него, и в его глазах не было насмешки. Было понимание. И что-то темное и горячее, что разгоралось в ответ на его ярость.       — Леви, — начал он, но тот резко прервал его.       — Не надо. Не оправдывайся. Ты все просчитал, как всегда. Угрозы, безопасность, репутацию. Только одно ты в своих расчетах забыл.       Он сделал шаг вперед, его глаза, серые и острые, как кинжалы, сверлили Эрвина.       — Мое достоинство.       Эрвин не отступил. Напротив, он тоже шагнул навстречу, его мощный стан вдруг показался не просто большим, а доминирующим.       — Твое достоинство, — тихо повторил он, — это то, что заставляет тебя носить это платье, чтобы быть здесь. Сейчас. Со мной. Или я ошибаюсь?       Он протянул руку, чтобы коснуться его щеки, но Леви поймал его запястье. Держал жестко. Дыхание Леви стало частым и прерывистым, гнев смешивался с чем-то давно знакомым, животным и неукротимым.       — Черт бы тебя побрал, Эрвин, — выдохнул он, и это прозвучало не как проклятье, а как признание.       Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в яростном столкновении. Это не был поцелуй утешения или нежности. Это была битва. Утверждение, отрицание, наказание и прощение — все одновременно. Леви вцепился пальцами в волосы Эрвина, притягивая его ближе, глубже, почти причиняя боль. Эрвин ответил ему той же монетой, его руки обхватили талию Леви сквозь грубую ткань платья, сдирая с него ненавистный наряд, пытаясь добраться до кожи, до сути того, кто был под ним.       Воздух в спальне стал тяжелым, пахнущим кожей, потом и напряжением, которое так и не ушло, а лишь сменило форму. Леви наконец сбросил ненавистное платье, встал на колени между расставленных ног Эрвина, его пальцы впились в оголенные бедра. Движения его рта были точными. Это была не работа, но привычка, доведенная до автоматизма, еще один способ контролировать ситуацию, пусть и таким извращенным образом.       Эрвин откинул голову на спинку кресла, глаза закрыты, но наслаждение на его лице было смешано с легкой досадой. Его рука лежала на затылке Леви, не направляя, а просто чувствуя каждый мускул, каждое движение.       — Ты всегда так… — вырвалось у Эрвина, голос с хрипотцой. — Даже сейчас. Даже здесь.       Леви на мгновение замер, затем продолжил с удвоенной, почти яростной решимостью, явно пытаясь заглушить слова действием. Но Эрвин не сдавался.       — Тебе было больно в те разы? — тихо спросил он, заставляя Леви отстраниться.       Тот вытер губы тыльной стороной ладони, и его взгляд был таким острым, что, казалось, мог пронзить насквозь.       — Ты совсем рехнулся? — прошипел он. — Или забыл, что мы не в полевом лагере, а в твоем проклятом поместье? Ты хочешь, чтобы на утро весь двор судачил, как Лорд-Канцлер заставляет стонать своего командира гвардии?       — Я не спрашиваю, почему ты молчишь, — Эрвин наклонился вперед, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Леви. — Я спрашиваю, зачем ты тогда приходишь? Если для тебя это лишь обязанность, которую нужно выполнить тихо и быстро, как ночной дозор?       Леви откинул голову, его скулы напряглись.       — Мужик не будет стонать, как баба. Доволен объяснением, милорд?       В его голосе звучал вызов. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который обычно зажигался перед сложнейшей битвой или рискованной политической интригой. Огонь азарта и непоколебимой воли. И Эрвин принял его.       — Нет, — тихо сказал Эрвин. — Не доволен.       В одно движение он поднял Леви с колен, развернул и прижал к краю массивной кровати, сам нависая над ним. Его тело, мощное и подавляющее, было уже не просто телом любовника, а орудием в этой новой стратегии.       — Я вижу в этом вызов, — прошептал он, губы касаясь уха Леви, чувствуя, как тот весь напрягся. — Самый сложный из всех, что мне бросали.       Его руки скользнули по бокам Леви, обходя старые шрамы, находя чувствительные места, о которых знал только он.       — Сломать оборону неприступной крепости. Добиться капитуляции самого стойкого солдата.       Он говорил тихо, но каждое слово было наполнено невероятной концентрацией. Это была не просто ласка; это была осада. Тактильный, безжалостный и методичный анализ каждой реакции, каждого подавленного вздоха, каждого непроизвольного трепетания мышц.       — Я хочу услышать, как она рушится, — голос Эрвина прозвучал прямо в его ухо, низкий и властный. — Кирпичик за кирпичиком. Я заставлю тебя потерять контроль. Не потому, что прикажу. А потому, что ты сам не сможешь его удержать.       Леви зажмурился, его пальцы впились в простыни. Гнев, стыд и нарастающее, неконтролируемое возбуждение смешались в нем в клубящийся ураган. Он пытался дышать ровно, сжимать губы, но атака Эрвина была слишком точечной, слишком безжалостной. Это было не грубое завоевание, а изощренное разложение его железной воли изнутри. И впервые за долгие годы абсолютного самообладания, Леви почувствовал, как трещина проходит по граниту его самоконтроля. И это было так же страшно, как и пьяняще.       — У тебя не выйдет, — голос Леви был низким и напряженным, даже когда Эрвин прижал его к матрасу. — Никогда не выходило. Я не издам ни звука. Даже если... черт.       Его слова оборвались, когда губы Эрвина мягко, почти невесомо коснулись его шеи. Это была не та стремительная ярость, что была минуту назад, а что-то новое. Целенаправленное. Исследующее.       — Давай проверим, — прошептал Эрвин ему в кожу, и его рука скользнула вниз по животу Леви, ладонь легла на внутреннюю поверхность бедра, где кожа была особенно чувствительной.       — Прекрати эту... — Леви попытался оттолкнуть его, но его запястье было поймано и прижато к постели. Любой протест, любое возражение тонуло в глубоком, властном поцелуе, который заставлял голову идти кругом.       Эрвин не спешил. Его губы, жаркие и неутомимые, прокладывали путь вниз по его телу, оставляя на коже невидимые следы, которые пылали. Леви замер, когда почувствовал это теплое дыхание ниже живота. Удивление на мгновение побороло гнев. Эрвин редко опускался так низко, почти никогда не отдавая инициативу. Никогда так. Никогда так как сейчас…       Леви резко вдохнул, закусив губу до боли. Это было непривычно, до мурашек приятно, и от этого еще более унизительно. Он чувствовал, как его собственное тело предает его, отвечая на каждое движение с податливостью, которую он всегда презирал.       Потом появились пальцы. Осторожные, вкрадчивые. Но не так, как обычно. Движения были иными — более настойчивыми, более... знающими. Леви нахмурился, пытаясь сквозь туман нарастающего удовольствия осознать подвох.       — Ты что, серьезно? — выдохнул он, голос срывался. — Весь этот цирк только ради...?       Эрвин ненадолго оторвался, его взгляд был томным и насмешливым.       — А тебе не нравится?       — Что на тебя нашло? — выдохнул он, голос срываясь на хрип.       Леви не успел ответить. Пальцы внутри него изменили угол, надавили, и волна удовольствия заставила его выгнуться. Он почувствовал, как его тело, против его воли, начинает расслабляться и открываться. И в этот момент он понял. Это была ловушка. Расслабление — уязвимость.       Он не успел снова построить оборону, Эрвин заменил пальцы собой. Но не сразу. Сначала было медленное, почти невыносимое трение, дразнящее и сводящее с ума. Леви зарычал от нетерпения, его ногти впились в спину Эрвина.       — Кончай тянуть...       Эрвин, казалось, только этого и ждал. Резкое, уверенное движение заставило Леви напрячься и глухо выдохнуть. Затем еще одно. И еще. Губы Эрвина не отлипали от его шеи, его дыхание было горячим и частым.       — Прекрати... — прошипел Леви, но это уже было не требованием, а мольбой, лишенной всякой силы.       Эрвин, чувствуя, как тело под ним сдается, заменил пальцы собой. Он вошел не сразу, а медленно, дразняще, заставляя Леви извиваться от нетерпения и злости.       — Прекрати… — прошипел Леви, губы прилипли к его потной шее. — Прекрати это…       Но Эрвин уже начал. И он не собирался останавливаться. Он двигался с той же методичностью, зная каждую уязвимость, каждую точку, которая заставляла Леви терять почву под ногами. Сначала это был лишь тихий, сдавленный выдох. Затем — еще один, уже больше похожий на стон, заглушенный стиснутыми зубами. И тогда Эрвин изменил угол, одной рукой продолжая стимулировать его снаружи, точно зная, где и как надавить. Волна оказалась слишком сильной, слишком неожиданной.       Громкий, раздирающий стон вырвался из груди Леви, эхом прокатившись по тихой спальне. От ужаса и стыда он тут же зажал рот ладонью, глаза его были широко раскрыты. Над ним проплыла довольная, торжествующая улыбка Эрвина.       — Ах ты, сукин сын… — прохрипел Леви, сжимая пальцами его плечо. Но его тело, преданное и обманутое собственными ощущениями, выгнулось навстречу. — Не… останавливайся.       Это была капитуляция. И она тешила самолюбие Эрвина больше любой иной победы. Он ускорился, зная, что Леви уже на грани. Вскоре под ним все мышцы тела Леви напряглись, и он кончил, с тихим стоном между их тел.       Эрвин замедлился, давая ему передохнуть, но не остановился.       — Подожди… — попытался возразить Леви, чувствуя, как перевозбужденное тело протестует.       — Немного потерпи, — прошептал Эрвин, его движения вновь стали глубже и быстрее, настойчивее.       — Хватит…Эрвин…       Его рука обхватила член Леви, и от этого двойного воздействия, от невозможности вырваться из захлестнувшей его второй волны, Леви сдался, кончая вновь, в то время как Эрвин с мощным, удовлетворенным стоном излился внутрь него.       Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Леви лежал, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает семя, свое и Эрвина. Он с силой оттолкнул его.       — Какая же ты сволочь… — его голос был хриплым от напряжения и непривычной громкости. — …Теперь все в грязи.       Эрвин лежал на спине, довольный и расслабленный, грудь мерно поднималась и опускалась. На его лице играла улыбка победителя.       — Я выиграл. И я хочу продолжения. Мой приказ отныне — не сдерживаться.       — Мы ни на что не спорили, — огрызнулся Леви, отворачиваясь.       Но Эрвин не дал ему договорить. Он развернул его лицо к себе и вновь поцеловал — глубоко, жадно, властно, запечатывая свою победу.

***