Шрамы и заклинания

Подземелье Слизерина в этот день было особенно душным. Пары от десятков кипящих котлов поднимались к сводчатому потолку, создавая влажную, плотную пелену, в которой мерцали отблески разноцветных жидкостей. Воздух был густым и едким, пахнувшим серой, растертыми жабьими лапками и чем-то горько-металлическим. Профессор Слизнорт, сияя от восторга, парил между столами, делая замечания и раздавая редкие похвалы. Элизабет работала с сосредоточенной, почти маниакальной точностью. Ее котел, стоявший чуть в стороне от других, издавал ровное, спокойное бульканье. Зелье обретения ясности, которое они варили, требовало безупречной чистоты и последовательности. Каждое движение ее рук было выверено — отмерять, измельчить, добавить по часовой стрелке. Это был ритуал, медитация, позволяющая отгородиться от всего остального мира, в том числе и от настойчивого взгляда Джеймса Поттера, который она чувствовала спиной. Джеймс, Сириус и Питер работали за соседним столом. Джеймс делал вид, что поглощен своим зельем, но его внимание было приковано к Элизабет. С того дня в коридоре он ловил себя на том, что ищет ее взгляд, но всякий раз встречал лишь холодную, отстраненную стену. Он видел, как ее пальцы, тонкие и ловкие, аккуратно измельчали сушеные листья шалфея, и снова вспоминал ту самую мелодию. — Поттер, не отвлекайся! — просипел Слизнорт, проплывая мимо. — Ваш отвар приобретает подозрительный оранжевый оттенок. Исправляйте! Джеймс вздрогнул и вернулся к своему котлу, но периферийным зрением продолжал наблюдать. Именно в этот момент все и случилось. Питер Петигрю, пытаясь продемонстрировать Сириусу, как ловко он умеет помешивать зелье одной рукой, неловко дернул локтем. Склянка с едким раствором оксида, которую он только что получил от Слизнорта для следующего этапа, выскользнула из его потных пальцев. Все произошло за долю секунды. Стеклянный сосуд, описывая в воздухе зловещую дугу, полетел прямо на Питера. Тот в ужасе отпрянул, но понимал, что укрыться не успеет. Его лицо исказилось предчувствием боли. Элизабет, сидевшая спиной к ним, каким-то шестым чувством уловила движение. Она резко обернулась. Ее глаза, обычно пустые, на мгновение вспыхнули чистейшим, животным инстинктом защиты. Она не думала. Она действовала. Резким, почти рефлекторным движением она взметнула руку, чтобы отбросить падающую склянку. Не своей палочкой, не заклинанием — просто голой рукой, как сделал бы любой, пытаясь защитить другого от ожога. Стекло со звоном разбилось о каменный пол, и едкая, дымящаяся жидкость брызнула во все стороны. Большая часть попала на пол и на ее мантию, но несколько капель жгучей влаги угодили ей на тыльную сторону левой руки, поверх плотной ткани рубашки. От резкой боли она непроизвольно вскрикнула и отшатнулась, встряхнув кистью. Именно это движение — резкий взмах и последовавшее отдергивание — и стало роковым. Обшлаг ее рубашки, и без того слегка свободный, на секунду съехал вниз по предплечью. Этого мгновения хватило. Джеймс, застывший в полушаге, готовый было броситься на помощь, увидел. Узкая полоска бледной кожи на ее запястье и нижней части предплечья была не гладкой. Она была испещрена линиями. Тонкими, белыми, как пергамент, и более свежими, розоватыми. Они переплетались, наслаивались друг на друга, образуя сложный, ужасающий узор. Это были не царапины от кота и не следы от когтей магического существа. Их расположение, их количество, их вид... они могли быть только одним. Шрамами. Самостоятельно нанесенными шрамами. Сердце Джеймса сжалось с такой силой, что ему перехватило дыхание. Весь шум класса — возгласы, шипение котлов, голос Слизнорта — словно ушел в немое кино. Мир сузился до этой полоски бледной, изуродованной кожи и до лица Элизабет, на котором застыла не столько физическая боль от ожога, сколько абсолютный, всепоглощающий ужас от того, что она только что обнажила. Она тут же, с почти истеричной поспешностью, дернула рукав на место, зажав манжету в кулак, как будто пытаясь задушить вырвавшегося на свободу демона. Ее глаза, широко раскрытые, метнулись по сторонам, и она поймала его взгляд. В ее взгляде читалось нечто невыразимое — стыд, паника, мольба и ярость, вся сразу. — Профессор! — ее голос прозвучал хрипло и громко, перекрывая гам. — Простите, я... я обожглась. Мне нужно к мадам Помфри. Слизнорт, подлетевший к месту происшествия, засуетился. — Ах, мисс Блайт, какая досада! Конечно, конечно, бегите! Петигрю, минус десять очков Гриффиндору за вопиющую неосторожность! Но Элизабет уже не слышала. Она, прижимая левую руку правой, сгорбившись, почти бегом бросилась к выходу, не глядя ни на кого, оставив за собой столпившихся студентов и облачко едкого дыма. Джеймс не двинулся с места. Он стоял, чувствуя, как леденящий холод расползается по его жилам. Теперь все кусочки пазла с грохотом встали на свои места. Длинные рукава даже в самую жаркую погоду. Паническое отторжение любого мужского внимания. Та музыка, полная такой бездонной боли, от которой хотелось выть. И эти шрамы... эти ужасающие, молчаливые свидетельства того, какую невыносимую агонию она пыталась заглушить физической болью. Это не была чудачество или стеснительность. Это была война. Война, которую она вела в одиночку, на поле боя собственного тела. Сириус что-то говорил ему, хлопая по плечу, вероятно, какую-то едкую шутку насчет Питера. Питер что-то лепетал, оправдываясь. Но Джеймс не слышал. Он смотрел на пустое место за столом, где только что сидела Элизабет, и в его душе что-то переворачивалось. Вся его бравада, все его легкомысленное любопытство испарились, оставив после себя только тяжелое, давящее чувство вины и щемящей, острой жалости, такой сильной, что ее почти можно было потрогать. Он понял, что своим неуклюжим вниманием, своими попытками «заговорить» он не просто докучал ей. Он, сам того не ведая, тыкал пальцем в ее самые страшные, незажившие раны. И вид этих шрамов, этого молчаливого крика о помощи, навсегда отпечатался в его памяти, меняя все его прежние представления о мире, о боли и о том, что на самом деле значит быть сильным. — Джеймс стоял неподвижно, словно парализованный. Перед его глазами все еще стояло это жуткое изображение — бледная кожа, испещренная причудливым, уродливым узором из белых и розовых линий. Это был не просто шок от увиденного. Это было глубинное, физиологическое потрясение. Его мозг отказывался соединить образ этой хрупкой, талантливой девушки с тем актом отчаяния, который навсегда запечатлелся на ее коже. — Эй, Поттер, приземлись, — Сириус ткнул его в бок локтем, но без обычной насмешки. Его взгляд был серьезным. Он тоже видел. Возможно, не так четко, но видел достаточно. — Она уже ушла. У Помфрей все будет в порядке. — Она... — Джеймс попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он сглотнул ком в горле. — Она же просто хотела помочь ему. — И из-за этого сама пострадала, — кивнул Сириус. — Храбро. Глупо, но храбро. Храбро. Да. Но какая цена стояла за этой храбростью? Какая боль заставляла ее искать облегчения в лезвии? Джеймс не дождался конца урока. Пробормотав Слизнорту что-то о плохом самочувствии, он выскочил из подземелья и почти бегом пустился по коридорам. Он не преследовал Элизабет — мысль о том, чтобы снова вторгнуться в ее пространство, сейчас казалась ему кощунственной. Его ноги сами понесли его в библиотеку, в их обычный, тихий уголок, где он надеялся найти Римуса. И он нашел. Римус сидел, уткнувшись в книгу, но взгляд его был рассеянным. Он поднял голову, увидев бледное, взволнованное лицо Джеймса. — Что случилось? — сразу спросил Римус, откладывая книгу. Джеймс рухнул на стул напротив. Он запустил пальцы в волосы, сжимая их так, что кожа на голове заболела. — Я видел, — прошептал он, глядя на стол. — Я видел ее... руку. Римус замер. Его лицо стало маской понимания и печали. Он молча кивнул, давая Джеймсу время. — Это были шрамы, Римус, — голос Джеймса дрогнул. Он впервые в жизни чувствовал такую беспомощность. — Самодельные. Их... их было много. Старые и новые. Она... она резала себя. Последние слова повисли в тишине между ними, тяжелые и уродливые. — Я знал, что с ней что-то не так, но не это... — продолжал Джеймс, все так же глядя в стол. — Я думал, она просто стеснительная, или над ней издевались... но это... Это же ад. Что с ней случилось? Что могло заставить ее... Он не смог договорить. Римус тяжело вздохнул. Он посмотрел в сторону, в окно, за которым медленно плыли облака. — Я не знаю всех деталей, Джеймс, — тихо сказал он. — И это не моя история. Но я знаю, что до своего исчезновения она была другой. Тихой, да, но... обычной. А когда вернулась... — он сделал паузу. — Она вернулась с этими проблемами. Я думаю, ты понимаешь о чем я. — Кто-то причинил ей боль, — не спросил, а констатировал Джеймс. Его голос стал тверже. — Не она сама. Кто-то другой. И она не справилась. — Догадки ничего не изменят, — осторожно сказал Римус. — То, что ты увидел... это последствие. Симптом. А не болезнь. И твои попытки... — он выбирал слова, — «расшевелить» ее, твое любопытство... для нее это не игра, Джеймс. Для нее это угроза. Каждое твое прикосновение, каждый взгляд... она может воспринимать как атаку. Джеймс сжал кулаки. Он вспомнил ее панический отпор в коридоре. Теперь это обрело новый, ужасающий смысл. — Что же мне делать? — спросил он, и в его голосе звучала почти мольба. — Я не могу просто сделать вид, что ничего не видел. Я не могу просто... отступить. — Ты и не должен что то делать, — Римус посмотрел на него прямо. — Но если ты хочешь помочь ей то, должен изменить тактику. Перестань быть Джеймсом Поттером, хулиганом и душой компании. Стань... тишиной. Стань безопасностью. Она не доверяет словам. Она не доверяет жестам. Возможно, она сможет научиться доверять твоему присутствию. Если оно будет... предсказуемым. Ненавязчивым. — Как? — спросил Джеймс. — Я не знаю, — честно признался Римус. — Но начни с уважения к ее границам. Она убежала? Не преследуй. Она отводит взгляд? Не заставляй ее встречать твой. Она... — он вздохнул, — она носит эти рукава, чтобы скрыть свои раны. Никогда, слышишь, никогда не пытайся прикоснуться к ним или заговорить о них. Пока она сама не будет готова. Джеймс молча кивнул. В его голове проносились обрывки мыслей. Ее музыка. Ее щит на Защите. Ее испуганные глаза. И теперь — эти шрамы. Из всего этого складывалась картина чудовищной битвы, которую она вела в одиночку. Он больше не видел в ней загадку, которую нужно разгадать. Он видел человека, который пережил кошмар и пытался выжить в его последствиях. — Хорошо, — тихо сказал Джеймс, поднимаясь. — Хорошо. Я понял. Он вышел из библиотеки, и мир вокруг казался ему другим — более хрупким, более жестоким. Но в его сердце, рядом с болью и состраданием, родилась новая, твердая решимость. Он не знал, как долго это займет. Не знал, сможет ли она когда-нибудь взглянуть на него без страха. Но он поклялся себе, что станет для Элизабет Блайт тем, в чем она больше всего нуждалась: не рыцарем на белом коне, а тихой, непоколебимой гаванью. И он начинал свой путь к этой гавани с самого сложного — с того, чтобы научиться просто молчать и быть рядом.