плëнка

Плëнка. Она появляется рано или поздно. Не у всех. Но почти всегда. Она наслаивается на жизнь, становится всë толще. Еë сила и упругость — неведомо велики. Увидеть сквозь неë того, кто по ту сторону — невозможно. Можно лишь пытаться рассмотреть, задеть, обтянуть руками до горячности меж лопатками. Но никогда не почувствовать. Так и было. Чонвон не мог почувствовать Ëнджуна. Но мог слушать, как он поëт какую-то песню себе под нос. Мог рассказывать ему глупости из жизни, чтобы слушать смех, что был сродни крику чайки или скрипу двери. Ян искал в нëм себя. И находил больше, чем желал. Ëнджун правда был для него. Идеальный. Не для всех вокруг — для Чонвона. Даже сигареты — редко, но издающие мутное свечение по ту сторону, казались чем-то волшебно-правильным. Чонвон не любил курящих людей, но любил, как курит Ëнджун. Они были различны и одновременно с этим схожи. Настолько, что голова не позволяла поверить в реальность. _____ Чонвон был первым в компании у кого появился его «плëночный». Кай верещал от счастья и почти не верил. Он не мог слышать, не мог видеть, но задавал вопросы в пустоту, чтобы получить ответ из уст Яна. Если бы Кай и Ëнджун увиделись, они бы подружились. Наверняка. Бомгю напротив стал пропадать. Чаще и чаще. Его душа и тело будто противились изменению в жизни Чонвона. Он лелеял их с Яном дружбу и делить его с кем-то, наверняка было печально, так что- — Ты нравишься мне ещё со школы. Это был последний день их общения. Реального. Такого, чтобы о дружбе и поддержке. Первой, как оказалось не было, а вторая всегда была излишней потому что Бомгю правда Чонвона любил. Кафе, где они встретились, как на нейтральной территории, стало триггером на несколько месяцев. Каждый раз, когда Чонвон проходил мимо — его трясло от несправедливости и гнева направленного на себя. — Не переживай так. Вы ещё помиритесь. Кай не мог сказать ничего больше. Они с Чонвоном познакомились уже после выпуска. А с Бомгю были знакомы с первого класса младшей школы. Их считали не разлей вода. На деле — один верил в море между ними, пока второй ждал хотя бы солëного ветра с любой из сторон, кроме этой. И в один день — получил. Ян открыл глаза утром. Так рано, что сам был удивлëн. Что-то неприятно скреблось в груди. Предчувствие? Лишь повернувшись в сторону, Чонвон обнаружил кое-что новое. Плëнка. Она появляется в разное время. У кого-то не появляется вовсе. У Чонвона она появилась внезапно и сделала его свидетелем пробуждения человека по ту сторону. Ëнджун тогда спал, но уже мог слышать Чонвона, мог говорить с ним. И Ян этим воспользовался. Полотно было толстым, так что звуки были приглушены. Первым разобрался во всëм Ëнджун. Он написал своë имя на поверхности. Огромное. Такое, чтобы Чонвон точно смог рассмотреть, как зовут его судьбу. На следующие пару дней Чонвон заперся дома и выпросил у ничего не подозревающего Бомгю чернила. Они общались днями. Не смыкали глаз ночами. Целовали муть на прощание. И с каждым днëм становились всë ближе. Слой за слоем. _____ — Мой нос такой- — У тебя красивый нос. Чонвон сидел на кухне, укутавшись в плед. Первые морозы пришли рано. А с резкой смены погоды скакнуло давление. Ëнджун был по ту сторону. Он говорил, что у них не так холодно, но тоже ощутимо прохладно. Сквозь плëнку было видно, что на нём нет ничего кроме растянутой футболки. Она была по колено. А может и выше. Это было тяжело разобрать. Одно Чонвон знал точно — Ëнджун сильно выше. Его ноги — длинные, модельно тонкие. Весь он, как с обложки. Особенно, когда включает свет так, чтобы отразиться всей своей статью на полотне плëнки. — Чонвон? У тебя что-то красное. Опять засмотрелся настолько, что не заметил, как из носа пошла кровь. — Ой. Думаю из-за давления. Сейчас. Я вернусь, подожди. Пелена осталась снаружи, пока руки Яна выискивали среди полок новую упаковку ваты. Любимый плед оказался в крови. Голова загудела. Зазвенело в ушах. — Может поспишь? — Пожалуй. Прости, что так мало- — Спи. И на душе это короткое слово осталось тëплой заплаткой. ____ Шла вторая трагедия Еврипида — «Электра». Чонвон читал взахлëб. Он почти сходил с ума от счастья быть услышанным и не отторгнутым в своей зависимости. Ëнджун реагировал. То смеялся, то коментировал, то гладил спину Чонвона сквозь плëнку. Это было приятно. До дрожи и сбитого дыхания. Мир, который они с Ëнджуном раскрывали был противоречив. — Думаешь, это правда было решением? Чонвон завис на секунду. — Убить Клитемнестру? Он переспрашивал, чтобы подольге подумать. Плэтому после слабого «мгм» промолчал еще немного. — Думаю мы не можем судить их, но я не считаю, что их поступок достоин уважения. Одно ясно, их мать не была лучшей, они могли презирать еë. Имели на это право. Когда Ëнджун привалился спиной к спине Чонвона. На секунду. Меньше — на миг. Показалось, что плëнки нет. Чтобы не прерывать это ощущение Ян не поворачивался. Он смотрел в раскрытую книгу и ощущал. Дыхание. Биение сердца. Приятную тяжесть тела. Чонвон ощущал Ëнджуна, который провалился в свои мысли. И это было одним из лучших ощущений в его жизни. Возможно, ради этого стоило жить всю эту жизнь. Ради этих вот минут вместе. Почти спиной к спине. Без ограждений. ____ Ночью Чонвон часто не спал с Ëнджуном. Взрывы-хлопки были жуткими. И даже так — Чонвон слышал их через плëнку. Ëнджун жил с ними. Иногда через дорогу. Иногда через улицу. Через пару зданий. Каждый раз по-разному. И каждый раз — страшно, что целью станет дом по ту сторонв плëнки. После очередного свистящего гула Чонвон сорвался с кровати и уселся возле плëнки. Ëнджун только отмахнулся — «это не ко мне». — Как ты можешь определить, что не к тебе? — Это мало что изменит. Говорить об этом было бессмысленно. Думать — угнетающе. Ëнджун чистил огурец. Его поза была расслаблена, плечи опущены, а одна нога упиралась коленом в пластиковый табурет. Чонвон любовался его безмятежностью. Новый хлопок окрасил на миг всë, что было по ту сторону огнено-рыжим. Чонвон вздрогнул. Ëнджун лишь чуть отклонился. Так, чтобы глянуть в окно, что было открыто нараспашку. — Соседний дом. — Не твой. Слава богу, что не твой. Шёпот хоть был тихим — нëс в себе ужасный смысл. Кто-то там мог умереть. Кто-то там мог остаться в гостях на ночь, ведь район был тихим. Кто-то там мог только родить ребёнка... Чонвон благодарил судьбу за то, что Ëнджун был здоров и стоял сейчас у окна, всматриваясь в пожар. «Я привык» «За столько времени учишься не обращать внимание» «Нет, я даже не чувствую абсурда. Это просто уже есть» И такие слова проскальзывали часто. И то, только тогда, когда Чонвон просыпался среди ночи в поту и бежал к плëнке, чтобы разбудить. — Ëнджун? Ëнджун?! Спишь? Ты спишь? И каждый раз Ëнджун успокаивал так, как умел. Хотя Ян и понимал, что так быть не должно. Должно было быть наоборот. _____ — Значит. Ты не едешь — потому что опасно. Он не едет — потому что тут ему быть не хочется. Кай не говорил со злостью и подобным. Он правда не понимал. Почему они не пытаются найти друг друга, почему не пытаются сделать хоть что-то ради их общего счастья. — У него учëба. У меня учëба. У него работа. У меня работа. У него родные там. У меня родные тут. Чтобы всë бросить и поехать — нужно уже что-то иметь. Мне ехать туда опасно. Ему ехать сюда — противно. — Но у вас плëнка... Чонвон зарылся пальцами в волосы. Да. Они связаны. Они правда любят друг друга. Они подходят друг другу. — У нас жизнь. Вся. Впереди. Мы не знаем какой итог будет у конфликта. Не знаем — когда будет этот итог. Одно ясно, бросаться сломя голову — плохая идея. Да и я не знаю его адрес. Он не говорит. Брови друга нахмурилась. Он задумался. — А мы с моим хотим увидеться. Феликс сказал, что придёт на мой концерт. Но не сказал в каком городе, так что это будет сюрприз. Чонвон был настолько внутренне зол на себя, что не смог должным образом порадоваться за Кая. Лишь улыбнулся и обнял. Осадок своей беспомощности стал шипеть песком в мозгу. _____ Дома Чонвон слишком часто огрызался. Он не был обижен, не был зол. Ян ощущал, что свой страх не может никуда деть, что не может спрятать или скрыть. Вся гнилая неуверенность стала вылезать наружу. Руки впились в белëсое полотно. Пальцы его потянули. Не стало тоньше. Осталось неизменно прочным. Чонвон закричал и вдарил по плëнке. — Зачем? — К чëрту плëнку, если я не могу коснуться тебя! К чëрту всë, что было, если мы даже не можем увидиться. Ëнджун, я не видел тебя ни разу. Лишь образ. Неужели, я сумасшедший? Чхве в самом деле был музой. Чем-то внеземным и диким. Необычным. Не таким, как все вокруг. — Если бы плëнка нас не выбрала — ты бы был счастлив, Чонвон? И в момент, когда Ян завис. Он даже не задумался. Он испугался вопроса. Испугался, что довëл своим поведением до этих мыслей. — Не знаю. Чонвон ощутил мощный разряд. Плëнка обдала его током. Таким сильным, что осознать что-то — не было возможности. _____ Чай, как лес, не осенний, хотя похож. Этот лес вне времени. Вне их мира. Он вглубине. Глаза сами затягиваются в его глушь, мысли теряются, стираются смыслы, границы, километры. Вот бы Чонвон пришёл в себя хоть на минуту и осознал всю степень абсурда происходящего. Но мутная рябь в прозрачном чайнике сейчас ему ближе любого другого интереса в жизни, коих и так осталось немного. Вчера, когда Ëнджун резко пропал, оставаясь бесшумным до сих пор, Чонвон понял, что чтобы скоротать время до его «пробуждения» он не имеет ничего. Пальцы не помнят клавиши и струны. Голова не вмещает ни одного рецепта. Спина болит, если долго сидеть за книгой. Чонвон стал сам себе чужим. Когда он последний раз смотрел не сквозь призму: «буду рядом, чтобы никто не мешал, быстрее домой»? Его как только не называли. Но всё это так же стëрлось в памяти. Плëнка была натянута. Еë белëсая муть выглядела шуткой, натянутой на неровный экран кухонного гарнитура. Даже сигареты перестали давать ощущение присутствия. Чонвон сбился со счета, сколько раз он приходил к этой мысли. Его размышления бежали кругами. Они вели от точки А в точку А. Ян даже не пытался противиться. Хилыми искрами ещё проскакивали идеи в голове — усни, пойди в магазин, выйди на природу (лес был в пяти минутах от его дома)... Но Чонвон иссяк. Он не ощущал себя живым, пока под плëнкой, где бился пульс всей его жизни, стояла тишина. _____ Чонвон ожил резко. Глобально. Кай приехал из командировки и привёз с собой много историй о встрече со своим «плëночным». Оказалось, что плëнка исчезает так легко, беззвучно, что ты не успеваешь заметить. Кай осознал это лишь после концерта, когда спускался со сцены и вместо привычной упругой мути ощутил под ладонью тепло. Человека. Феликс оказался красавчиком. Его длинные волосы и ангельская внешность словно были сгенерированы с помощью искусственного интеллекта. А совместные фото вообще добили его и так болящее в последние дни сердце. Каю он был по шею. Крошечный. Они обнимались так, словно знакомы не одно столетие. Этим же вечером позвонил Бомгю. От переизбытка эмоций Чонвон чуть дрожал, пока слушал бессвязную пьяную речь. Всхлипы стали толчком для попытки успокоить, но чуть погодя, Чонвон заплакал и сам. — Она белая. Такая плотная. Еë ни ножом, ни штопором, ничем- он далеко- Чонвон, мне страшно. Почему он так далеко? Почему не пытается- — Пытается. Поверь мне. Чем вы дальше, тем стена плотнее. Говори с ним. Помнишь я просил у тебя чернила для каллиграфии? Пиши ими. Напиши своё имя. И Бомгю вдруг исчез. Пропал так быстро, словно и не любил вовсе. Словно любовь его была — шуткой. И, наверное, славно, что теперь они смогут друг друга понять. _____ Утро скинуло на Чонвона балласт. Прямо на шею. Глупый мотылëк залетел в его комнату и угодил в паутину, что была свита в углу. Паук давно высох, а мотылëк был жив. Он бился в паутине, как в истерике. Его можно было вырвать, можно было выпустить... Мотылëк ведь больше будет жить так, как жил до этого. Счистится ли хоть когда-то выпуклая полоса паутины, что теперь везде — на крыльях, на брюшке, на спинке, на тонких-тонких лапках? Заживут ли эти раны? Останутся ли шрамами? Мотылëк не бился в ладонях. Пальцы липкие из-за порванного паучьего сооружения. Очки были заляпаны пылью и слëзной плëнкой, из-за чего рассмотреть мотылька получилось не очень хорошо. Главное, что жив. Так? Раскрыв руку он подумал, что мотылëк сорвëтся счастливый наружу. Но тот оставался сидеть. Он держался за Палец Чонвона так, словно это была его единственная причина жить. И вдруг среди всех преломлений и вселенных — Чонвон увидел себя со стороны без зеркала. ______ — Не больно? Бомгю сидел на столе. Его глаза были эйфорично затянуты тишиной и болью. Он не мог обнять, но ощущал любовь каждой клеточкой — Чонвон помнил это ярко. До сих пор. Каждый такой его день ощущался лучше, чем вчерашний. Он верил в чудо. Верил в силу плëнки, в еë могущество, в еë правдивость. Ныне он мог сказать лишь одно — ему больно. И ответ Бомгю вполне логичный. Нет. Конечно он не чувствует, как порезался. Он не ощутит и падение с высотки — за спиной сейчас крылья. Он любит. Он обожает. Он верит. Чонвон оборачивается. Тишина плëнки пугает его? Нет. От её присутвия не по себе? Нет. Она манит очутиться по ту сторону? Всë ещё да. Психолог сказал бы, что Чонвон должен это проработать. Чонвон сказал бы, что это лишь его дело. ______ — Мы с Феликсом хотели поехать в Австралию. Он скучает по родным, а я всегда мечтал- — Это же прекрасно? Чонвон бы сам себе сейчас не поверил. Слишком никакой. Слишком увязший в паутине. — Мы взяли билет для тебя. Там всё равно остановимся в гостевом домике на их территории. И раньше Чонвон сказал бы, что Ëнджун может появиться. И он не может ехать. Не может оставить. Не сможет сделать плëнку толще. Сейчас Чонвон лишь кивнул. Его душе уже не было смысла «где». Лишь бы подальше от дома, хоть на пару дней. _____ Каждое утро в Австралии начиналось с проверки пульса под плëнкой. Тишина. Чонвон пытался себя отучить, но не смог бы. Никогда не сможет. Это в сердце заложено — искать того, кто предназначен и скрыт. Ëнджуна не было. Не было уже так долго, что ждать его было бессмысленно. Голова от одного ощущения одиночества становилась исполнена слëз. Чонвон топил слëзы в океане. Сам не топился, ведь надежду не спрятать на дно. Она всегда умирает последней. Феликс принял кольцо Кая в день перед отъездом. Они остались ещё на неделю. Чонвон уехал вовремя. Он бы начал разлагаться, если бы продолжал видеть счастье вокруг. Солнечные блики в хрусталике никак не сходились с его внутренним состоянием отсутствия. Плëнка была на месте. Еë покрытие было тише, чем покоящийся океан. Чонвон не терял еë из виду, но каждый раз, когда думал, что она исчезла — замирал в неверии. Неужели. Неужели он где-то тут. Где-то рядом. Неужели... ________ Бомгю попросил проводить его. Он переезжал к своему плëночному. Все деньги его ушли на билет и возможность оказаться там. За границей. Там, где горят и взрываются ракеты. Там, где сходят с ума от страха каждую ночь. Там, где ропщут не о войне, а о каждом новом еë дне. И не смотря на «лучше не там и не тут», «слава богу, что ты не здесь», «поверь мне, так лучше», Чонвон собрал свои вещи следом. Бомгю был на связи — он говорил через кого и что покупал. На середине Чонвон осознал, что он даже не знает куда именно ему ехать. Где именно искать. А там, разве кто-то будет рад ему помочь? Чонвон даже не стал возвращать деньги. Просто осел на пол, проминая белëсую ткань лбом. Тишина. Тишина и боль. Что если он видел, как умирает? Что если он слышал, как смерть летит к нему? Что если последней его мыслью был страх? Горло сковало изнутри. Натужный всхлип продрался, но не более. Горло перемолотило внутри. Ничего не осталось. У него ничего не осталось. У него не осталось Ëнджуна. Достоевский лез под руки. Чонвон противился, как мог. Но книги всё ползли ближе. Не позволяли провалиться в забытие. Чонвон не ел, потому что хотел чувствовать Ëнджуна лучше. Хотел понять его лучше. Он не пытался стать им, но хотел быть им. Хотел чтобы в его голове были те же мысли, те же ощущения, те же рефлексы. Ян желал стать ближе хоть как-то. Когда одной ночью он нашёл себя с бешенным пульсом и горячей болью в желудке — он впервые ощутил это странное шевеление в глазах. Показалось, что белая стена двигалась. — Ëн-джун? Хрипло. Сипло. Больно. Говорить было больно. Дышать было отвратно. Чонвон потянулся рукой. Это всë, что он мог сделать. Его глаза заплыли слезами, а после плëнка стала тянуться в ответ. Не слабо — с особой силой. Так, словно Ëнджун за ней боялся, что не сможет больше коснуться. Не сможет ощутить. Чонвон ухватился за одеяло, подтянул себя. Он полз через силу, через ощущение пустоты, через страх. И вдруг Ян понял, что натяжение было сильнее, чем когда-либо. Оно было настолько нереальным, что стало страшно. Глаза прояснились. — Любимый? Плëнка лопнула. Она разорвалась, как куколка бабочки. Но вместо крыльев распахнула свои объятия. Она сковала Чонвона. Облепила. Лишила кислорода. Вот теперь точно куколка. Она заползла в рот, в ноздри, выдавила глаза. Не вдохнуть. Не вдохнуть. Не вдохнуть. ______ Слëзы пропитали подушку. Кай сидел рядом. Он гладил сутулые плечи и молчал. Его глаза смотрели в пустоту, где по словам Чонвона «всë ещё была она». Недвижная. Бессмысленная. Отнимающая смысл. Феликс готовил бульоны на кухне. Рыбный и куринный. Глаза заслезились вновь. Боль проступила сквозь поры потом. Одышка перед панической атакой. Чонвон ухватился за горло, когда пелена потянулась к нему. Кай заслонил глаза собой. Он обнимал, пока истерика разбивала и разбивала что-то внутри совсем ослабшего существа. Руки Феликса были приятно тëплыми. Они обнимали лицо, гладили руки, прижимали к себе, к горящему внутри костру любви. Муж Кая был не просто добрым человеком — он был тем, кто мог своей заботой поднять на ноги даже мертвеца. С Чонвоном сработало. Две недели Феликс боролся с чужой тьмой. Кай не сопротивлялся, напротив — его глаза теплели, когда Чонвон улыбался, получая поглаживания по макушке. Здесь было что-то такое, о чëм пока мало известно. Но оно уже ощущалось, уже лежало внутри, уже ждало своего появления. Ян был благодарен друзьям. Его глаза молчали, но в этой тишине была печаль. Светлая. — Раз так случилось, значит такова была ваша судьба изначально. Это первое, что Феликс сказал Чонвону, когда они остались наедине. Его глаза смотрели не в стену, не на потолок. Ли искал Чонвона среди бури в душе. Он проталкивал свет всем собой, разгонял тучи, разрушал тысячи стен. — И твоë состояние — последнее, что он бы хотел желать тебе. «Не смей, Чонвон, даже не думай» Да, так он и говорил, когда Чонвон с дуру ляпнул о том, что тоже начнëт «ограничивать себя». — Когда вы говорили в последний раз. Ты ведь чувствовал, что что-то не так, да? Да. Отвратное ощущение. Хуже безысходности и прочего. — Чонвон, иногда ждать — не значит сидеть на привязи. Иногда, ждать значит отпустить, пока судьба сама не сведëт вас. Ведь она уже отдала вам всë, на что вы могли бы полагаться. Ты знаешь его имя, знаешь, что он оттуда. Сейчас ты можешь лишь надеяться,но если надеяться будет некому — какой смысл от всего, что вы уже прошли? Тогда Чонвон лишь кивал. Сейчас он был искренне благодарен Феликсу за каждую секунду рядом. Именно поэтому, пока он стоял на свадьбе, удерживая себя в шаге от слëз счастья за друзей, он смог принять свою судьбу полностью. От и до. Согласился вобрать еë в себя и ждать. _____ Дни, когда небо стало чище, будут когда-то в будущем — вот что было ясно. Сейчас, пока существует граница между той и этой стороной — смысла искать человека за плëнкой нет. Мыльная пелена осела на сетчатке, Чонвон потерял еë среди тысячи цветов жизни. Она всегда была, но он перестал ощущать еë, видеть. Она оставалась с ним, но больше не приковывала — была незаметным звеном, которое всегда было рядом, но никогда не затмевало поле зрения Кай и Феликс уже стали родителями и жили далеко в тëплой стране. Родина Феликса была такой же солнечной, как и он сам. И Чонвон был счастлив, что смог ощутить это тепло даже здесь. Бомгю пропал. Отовсюду. Его номер был недоступен, а посты в соцсетях не обновлялись с момента, когда плëнка натянулась и в его жизни. Чонвон ненавидел себя за свою трусость, но и был счастлив, что мог хранить их с Ëнджуном мечту, их память здесь подольше. Любимый пруд возле дома цвëл. Тина оседала на камнях у берега. Закат путался в ресницах. Ветерок тянул за волосы назад. Чонвон сидел на траве. Мыски его конверсов глупо смотрели в небо, словно видели там что-то такое, чего не мог увидеть Ян. Голова кружилась. Он жил. Был жив. Но всё ещё не мог радоваться этому в полной мере. Спина чуть замëрзла, когда рубашка впитала в себя влагу с травы. Чонвон смотрел в небо. Туда, где ни облачка. Тишина. Синяя. Бездонная. Мутная... _____ Можно ли смириться с этим? Хоть когда-то? Хоть когда-то человек сможет принять тот факт, что его любовь, не смотря на своë существование, — невозможна. Он ведь там. По ту сторону. Ближе, чем кто-либо на Земле. Но чужой. Его мир совсем другой. И это просто безысходное положение. Тупик. Отсюда не выбраться. Они оба упирались в стену. Оба протыкали еë лбами и ножами. Пытались приникнуть друг к другу, ощутить, проникнуться ещё сильнее. Но плëнка всегда напоминала о себе. Всегда делила их. Всегда сносила с ног. Лишала кислорода. Заставляла тактильно голодать. Правильно ли поступил Ëнджун? Правильно ли было молчать? Или он был вынужден молчать вечно? Кто из них был мëртв? Кто жил? Можно ли назвать смерть Ëнджуна ненастоящей, ведь плëнка, а значит и память Чонвона, его чувства — живы? Можно ли назвать Чонвона живым, если его мир всë ещё мутный, разобранный, безобразный, обесцвеченный, бессмысленный? Кто в итоге прав? И есть ли здесь правые? Были ли они жертвой? Были ли судьбой? Какой смысл от них? И сыграет ли он ещё свою роль? ______