Грязные танцы

      Утро было таким ясным, что казалось — само небо решило стереть все вчерашние сомнения. Но Гермиона знала: сонливое солнце не способно осушить тревогу, которая уже сжимала грудь. Сегодня — последняя репетиция. Завтра — генеральный прогон. А послезавтра… всё закончится.       Она стояла перед зеркалом, поправляя свободный пучок волос, и ловила себя на мысли, что даже привычное отражение будто изменилось. Взгляд стал глубже, чуть настороженнее. В нём теперь жила какая-то тихая готовность — не к победе, не к поражению, а к тому, чтобы просто дожить этот день. На кровати рядом, скрестив ноги, сидела Джинни. Она что-то рассказывала, жестикулировала руками, смеялась — легкая, искренняя, вся в своём. — …и ты представляешь, — Джинни рассмеялась, — он сказал, что не умеет танцевать брейк-данс, а потом просто взял меня за руку и… потянул в центр площадки. И ведь действительно не умел! Но ему было всё равно! — Гермиона улыбнулась, вставляя в волосы тонкую резинку, чтобы зафиксировать выбившиеся пряди.       — И ты с ним танцевали?       — Конечно! — глаза подруги вспыхнули. — Он был таким… неуклюжим, но в то же время... настоящим. Не пытался выглядеть лучше, не строил из себя кого-то. Просто был собой.       — А потом? — тихо спросила она. — Подруга откинулась на подушки, мечтательно глядя в потолок.       — Потом мы просто сидели на берегу. Он рассказывал о своих путешествиях, о Риме, о морях… А я слушала и думала, что иногда люди приходят в твою жизнь не для того, чтобы всё изменить. А просто чтобы напомнить, каково это — чувствовать. — Гермиона замерла. Слова отозвались где-то слишком близко. Чувствовать. Она в последний раз пригладила волосы и взяла полотняную сумку.       — Красиво сказано, — произнесла она, чуть улыбнувшись. — Может, напишешь об этом статью в «Ведьминому голосу»?       — Ха! — фыркнула Джинни. — Сначала ты, потом я. Только ты почему-то делаешь всё, чтобы ничего не чувствовать. — Гермиона застыла у зеркала. Отражение смотрело прямо в глаза, будто задавая тот же вопрос. Она не ответила. Просто сделала глубокий вдох и повернулась к подруге:       — Мне пора идти. Сегодня последняя репетиция.       — Ты ведёшь себя так, будто идёшь на дуэль.       — Возможно, так и есть, — сухо ответила Гермиона. Подруга подошла и обняла её.       — Слушай, просто… не держи всё в себе, ладно? Если тебе хочется сказать — скажи. Если злость — выплесни. Если… что-то другое — не гаси. — Она отстранилась и подмигнула.— Вчера вы, правда, смотрелись вместе... Мм, гармонично. Просто подумай над этим, а я пока пойду искать того самого неуклюжего танцора. — Гермиона осталась одна. Комната вдруг показалась тише, чем раньше. Даже часы на стене тикали как-то глухо. Она опустилась на край кровати, проводя пальцем по ткани. Последняя репетиция.       Смешное сочетание — будто последнее дыхание перед прыжком в неизвестность. Они будут там одни, в последний раз. Без толпы, без зрителей, без спасительного расстояния. Их танец — всего лишь несколько минут, но за ними неделя напряжения, споров, и… чего-то ещё, того, что Гермиона боялась назвать. Она вспомнила вчерашний ужин — как он смотрел на неё, как между ними будто повисло что-то в самом воздухе, буквально осязаемое, если бы кому-то из них действительно захотелось это увидеть. Не злость, не вражда — нечто другое. Что-то, что могло обжечь, если позволить себе к этому прикоснуться.       — Никаких эмоций, — сказала она вслух. — Просто танец. — И всё же сердце стучало быстрее, чем следовало. Она взяла кофту, надела лёгкие балетки — практично, удобно. В её движениях была собранность, но в глазах — тревога. Не страх, нет. Скорее — знание, что сегодня закончится не только репетиция, а что-то ещё.       Было ли это хорошо или плохо? Ответ ещё предстоит узнать.       Она пришла в зал чуть раньше. Как и всегда за последние дни. Пол блестел от свежего воска, окна были открыты настежь, ветер с моря наполнял пространство солёной прохладой. Где-то за дверью слышался звонкий смех — кто-то репетировал соседний номер, а здесь было странно тихо, почти священно. Последний день, — подумала она. Завтра будет прогон. Послезавтра — сцена. И после — только пустота.       — Рано сегодня, Грейнджер. — Голос, знакомый до боли, прозвучал спокойно, без тени иронии. — Она вздрогнула, не услышав, как он вошёл. Драко стоял в дверях, как всегда, собранный, немного небрежно красивый в своём простом чёрном. Ни следа от того юноши из Хогвартса, что любил язвить. И всё же — тот же. Опасно тот же.       — Хотела повторить движения, — коротко сказала она. — Чтобы не испортить всё на финале.       — Ты ничего не испортишь, — отозвался он, проходя внутрь. — Ты слишком Грейнджер, чтобы позволить себе ошибку. — Он произнёс это с лёгкой усмешкой, но без привычной колкости. Это можно было даже счесть за комплимент. Гермиона не ответила. Не хотелось спорить. Сегодня она чувствовала себя слишком хрупкой для перепалок. Они начали без слов. Музыка мягко пролилась из колонок — первая нота, вторая, ритм. Шаг, поворот, касание ладоней. И сразу — не так. Она ошиблась, запуталась в движении, не успела за ним.       — Прости, — тихо выдохнула, отступая.       — Всё нормально, — коротко ответил он, но в голосе мелькнула тень раздражения. — Давай ещё раз. — Они попробовали снова. Теперь сбился он. Она едва заметно усмехнулась.       — Видимо, мы сегодня оба не в форме.       — Или слишком думаем, — произнёс он и опустил взгляд между их телами.       Новый поворот — слишком резкий, шаг — сбивчивый. Её колено словно забыло, под каким углом сгибаться, а мысли разъезжались, как ртуть, не давая сосредоточиться. Драко тоже был не в своей тарелке. Его движения — резкие, несогласованные, в них исчезла та выверенная уверенность, которой она уже привыкла доверять. Каждый их контакт, каждое касание будто искрило, обжигало, ломало привычный ритм.       — Ты опять не туда шагнула, — коротко бросил он, отпуская её руку.       — А ты слишком резко ведёшь, — парировала она, стараясь не показать, как бешено колотится сердце. — Он закатил глаза, отвернулся, включил музыку снова. И они пошли по третьему кругу. На этот раз — ещё хуже. Она наступила ему на ногу, он поморщился, и вместо того, чтобы сделать вид, что не заметил, раздражённо выдохнул:       — Мерлин, Грейнджер, я ведь не танк, по мне не обязательно маршировать.       — Извини, — процедила она, стискивая зубы. — Если бы ты не вёл, как палач, я бы не сбивалась.       — Палач, — усмехнулся он тихо. — Да уж, метко. — Она сжала губы. Вдох. Выдох. Только спокойно, Гермиона. Ты взрослый человек, не дай Малфою вывести себя из равновесия. Он просто раздражён. Просто мужчина, который не умеет признать, что тоже ошибся.       — Начнём заново, — сказала она ровно. — Он кивнул. И всё же, когда его ладонь легла ей на спину, она почувствовала дрожь. Не от страха — от того, что слишком ясно ощущала тепло этой руки, даже сквозь тонкую ткань. Так они двигались дальше — упрямо, будто в наказание самим себе. Только всё равно не получалось. Он оступился на развороте, задел её локтем, едва не сбил с равновесия. Она дернулась, шагнула в сторону, и в следующее мгновение их синхронность окончательно распалась.       — Поддержка, — бросил он сквозь зубы, делая шаг к ней.       — Давай, — ответила она, но голос дрогнул. Гермиона шагнула вперёд, он подхватил её, как делал уже сотни раз, но в этот раз — неудачно. Его пальцы скользнули, она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Сердце ухнуло в пятки. Мир закружился.       — Грейнджер! — выдохнул он, успев поймать её буквально в последний миг. Она замерла у него на руках, грудь вздымалась, дыхание рвалось наружу.       — Всё в порядке, — пробормотала, когда поняла, что не ударилась. Он не сразу отпустил. Его ладони всё ещё сжимали её талию, чуть крепче, чем нужно. В глазах — тревога. Настоящая. Не притворная.       — Ты могла себе что-то повредить, — хрипло сказал он, почти шёпотом. — Осторожнее, чёрт возьми. — Она попыталась улыбнуться, но получилось неловко.       — Со мной всё нормально, Малфой. Не волнуйся так, а то подумаю, что ты… заботишься. —Он усмехнулся, но не сразу.       — Просто не хочу очередную замену партнерши за сутки до выступлени, — отрезал он.       — Конечно, исключительно из-за репутации номера, — не удержалась она от колкости. Он посмотрел на неё с прищуром.       — А разве может быть другая причина? — Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, и поспешно отступила. Музыка всё ещё играла где-то на заднем плане, тихо, словно на контрасте с тем бурей, что происходила между ними. Они снова встали на исходную позицию. Шаг. Взгляд. Поворот. Но теперь всё было иначе. Каждый их жест стал осторожнее, но и ближе. В каждом движении чувствовалась невидимая линия, которую оба старались не переступить, но и не могли отойти от неё слишком далеко. И когда их руки снова встретились, Гермиона вдруг поняла, что боится не упасть. Она боится — остаться стоять. Зал будто сузился до двух дыханий, до двух сердец, что били вразнобой. Она чувствовала каждое его движение, даже когда не смотрела — чувствовала, как напрягаются мышцы его предплечья, как горячее дыхание касается её виска, как невидимая нить между ними натягивается всё сильнее, вот-вот готовая лопнуть. Он поймал её на поддержке, слишком крепко, слишком близко. Пальцы легли ей на талию, дыхание смешалось. Мир на миг остановился.       — Ещё раз, — сказала она, голос дрогнул. Они повторили. Раз, два, три. Взгляд. Шаг. Касание. Музыка текла по венам, вытесняя кровь. Она уже не думала о том, что будет завтра, не думала о зрителях, о программе, о том, что это всего лишь танец. Всё слилось в одно — в его движения, в собственное дыхание, в жар, который расползался по коже. Он больше не говорил. И она — тоже. Всё, что раньше казалось сложным, теперь стало простым. Их тела двигались в одном ритме, будто нашли потерянное равновесие. И в какой-то момент она поняла: вот он, идеальный танец. Не потому что они выучили каждое движение — а потому что между ними исчезла граница. Он вёл уверенно, но мягче, чем прежде. Она следовала за ним, не сопротивляясь, впервые за долгое время доверяя. Гермиона чувствовала его пальцы — крепкие, тёплые, чуть шершавые. Когда он приподнял её в очередной поддержке, дыхание сбилось, сердце вздрогнуло. Она знала, что всё идёт идеально, но в то же время всё в ней протестовало против этой правильности. Не должно быть так. Не должно быть так правильно с ним. Она чувствовала, как дрожит его рука на её спине. Как ускоряется её собственное дыхание. Тишина между тактами стала невыносимой. Она подняла взгляд — и встретилась с его глазами. Там было всё: растерянность, злость, нежность, страх. И что-то ещё — то, что они оба так долго прятали.       Мелодия усиливалась, струилась сквозь них, будто дирижировала не только телами, но и их сердцами. Когда он опустил её на пол, их лица оказались почти вплотную. Секунда — и уже невозможно понять, чьё дыхание тяжелее. Он не отводил взгляда. Её глаза метались — от его губ к глазам, от глаз к шее, к едва заметной жилке, пульсирующей от напряжения.       — Грейнджер... — выдохнул он почти неслышно, но это прозвучало громче музыки, которая всё ещё звучала, но они оба её уже не слышали. Он сделал ещё один шаг ближе. Она не отступила. Мир словно растворился. Поцелуй случился не потому, что они хотели — потому что не могли иначе. Это было короткое замыкание, вспышка, миг, в котором сгорело всё: прошлое, обиды, слова. Вкус — солёный, как море за окном. Дыхание — горячее, сбивчивое, живое. Он на мгновение сжал её сильнее, словно боялся отпустить, а она — будто впервые за долгое время перестала бороться. Потом — пауза. Воздух густой, звенящий. Он отстранился первым. — Гермиона… — едва выдохнул, как будто само имя обожгло ему губы. Она не ответила. Только смотрела на него, всё ещё чувствуя привкус мгновения на губах, всё ещё не в силах поверить, что это произошло. Вокруг всё стихло. Ветер ворвался в зал, распахнув занавески, и ткань мягко обвила её плечи, будто кто-то невидимый хотел защитить.       Она шагнула назад, неуверенно, словно заново училась ходить. В груди стоял ком. В голове — тысячи мыслей. Но главное — одна: Что же теперь? Он молчал. И в этом молчании было больше смысла, чем во всех их разговорах за неделю. Она взяла свои вещи, прижала к себе, как щит. Сделала шаг к двери — и всё же обернулась, тут же проваливаясь в глубину штормовых глаз. Она видела их разными: замерзшими глыбой льда, заволочёнными темной дымкой ярости, искрящимися от веселья, но такими — ещё никогда. Она смотрела на него, а видела только волны, поднимающиеся так высоко, и так стремительно приближающиеся к ней, что понимание приходило само собой — ей уже не убежать.