Избалованная девица

Энн стояла у котла, осторожно снимая пену. Чоудер не терпел спешки: сначала чуть-чуть обжарить лук с мукой, потом добавить картофель, потом — треску с камбалой, налить воды и пускай томится. Сняв пену, Энн прикрыла котел крышкой, оставив узкую щелочку. Молоко в кувшине Милли только что притащила из погреба, и оно пока согревалось на столе — чтобы потом влить в котел тонкой струйкой. Проверив чоудер, Энн повернулась к Милли. Та, стоя у другого котла, старательно мешала горошницу. Кроме сухого гороха, на ту шли обрезки и морковь с репой из погреба. Ну, и лук само собой — тем больше, чем лучше. Горошница была рассчитана на самый тощий кошелек, и спрос на нее был всегда. Милли тревожно и вопросительно взглянула на Энн. Та успокаивающе кивнула: — Молодец, все правильно. Только помедленней. А станет густеть — плеснешь кипятку. Она принюхалась — похоже, пирог готов, и сняла глиняный горшок с треножника. К устрицам она добавила самых лучших обрезков, не пожалела лука и перца — все, как Том любил. Поставив горшок на стол, она накрыла его чистым полотенцем — пусть доходит, и строго-настрого предупредила детей, чтобы не тянули рук. Потом оглядела кухню. Здесь было ее царство: от чугунных котелков и натертых до блеска медных сковород до расставленных в нужном порядке ножей — большой и широкий для мяса, тонкий и длинный для костей, малый для зелени. Она, улыбаясь, вспомнила, как у нее первое время все не ладилось: то убегало, то подгорало, то, наоборот, недоваривалось. А то все вроде получилось, а соли столько, что есть невозможно! Том ее даже поучил слегка пару раз. Так, не в полную силу, больше для порядка — дал пару подзатыльников, чтобы старалась как следует. А потом все наладилось: она вдруг поняла, что еда любит терпение и заботу, а еще — чтобы все подходило одно к другому. Сквозь густые запахи готовки пробивался сладкий аромат печеных яблок с корицей. Перед детьми стояли кружки с молоком и лежали почти не тронутые ломти хлеба с маслом. Зато миска с яблоками пустела на глазах. Джонни ел неторопливо, с солидным видом взрослого, которому такие пустяки не очень-то интересны, но это было уже третье яблоко. Фанни быстро уплетала яблоки и болтала без умолку. — А это пирог для папы? А с чем? Я тоже хочу! Энн покачала головой. Фанни ничуть не расстроилась — отец все равно даст попробовать, стоит только попросить, и весело продолжала: — А можно я Милли помогу? Я тоже мешать умею! — Знаю, как ты умеешь, — сурово ответила Энн. — В прошлый раз Милли все утро пол отскребала. Фанни захихикала, и снова сунула ложку в миску. Дверь распахнулась и появился Джексон с охапкой дров в руках. Ни говоря ни слова, он сложил их у очага, и уже собирался уходить, когда Энн его остановила. Открыла буфет, достала холодное мясо, отхватила щедрый кусок и протянула ему на ломте хлеба: — Поешь, а то с утра на ногах. Джексон кивнул, и, устроившись на лавке рядом с детьми, принялся за еду. Фанни тут же его спросила: — Яблоко хочешь? Вкусное! И протянула свою ложку. Джексон только головой покачал. Том когда-то его нанял больше из жалости — никто не хотел брать отставного солдата — хромой, молчаливый и с таким лицом, словно жизни не рад. Но оказался золотым работником, и дети его любили. Тут горошница зашипела. — Милли! Кипятку долей! — воскликнула Энн и вернулась к готовке. * * * К полудню посетители повалили валом. За двумя длинными столами плечом к плечу сидели лавочники, портовые приказчики, хозяева мастерских, даже кое-кто из старших докеров, у которых водились лишние деньги, чтобы пару раз в неделю угоститься хорошим обедом и кружкой крепкого эля. Разговоры, смех и стук ложек и кружек сливались в привычный гул. В воздухе висело ожидание: когда уже появятся кареты герцога? Многие нарочно пришли пораньше, чтобы не пропустить редкое зрелище. Джексон, хромая, но двигаясь быстро и ловко, разносил по столам глиняные миски с дымящимися чоудером и горошницей. Джонни шел следом и раздавал ложки. Милли, наоборот, миски собирала и торопливо стирала тряпкой влажные следы и капли, чтобы следующий проголодавшийся посетитель мог занять свое место. Завсегдатаям Энн подавала лично, обмениваясь с ними привычными шутками. Она помнила, кому подавай густой навар, чтобы ложка стояла, а кто предпочитает пожиже, кто любит погорячее, а кто — чтобы уже почти остыло. Том стоял за стойкой неподвижный, как скала, сосредоточенный на своём деле. Он разливал портер из двух бочек — всегда точно до края кружки. Кому темный — покрепче, кому светлый — послабее. Временами, когда разговор становился слишком шумным, он неторопливо обводил обедающих взглядом, и шум сразу стихал. Дверь отворилась и появился приходской констебль Хиггинс: коренастый человек с обветренным лицом в темном суконном сюртуке. Из бокового кармана выглядывал круглый набалдашник дубового жезла — знак его должности. Он сразу направился к стойке, крепко пожал Тому руку, получил кружку темного портера и принялся пить, время от времени смахивая пену. Энн, которая накрывала за стойкой стол Тому, тут же сделала знак Милли принести вторую глубокую тарелку и ложку с вилкой. Потом вернулась на кухню, подняла горшок с пирогом, и, вернувшись в зал, торжественно водрузила его на стол. — Угощайтесь, мистер Хиггинс, — обратилась она к констеблю. — Садись, Джек, — поддержал ее Том. Хиггинс отнекиваться не стал и тут же устроился за столом. Энн надрезала крестом тестяную крышку и осторожно отогнула края, выпуская ароматный пар. Потом, взяв большую ложку, разложила мясо, устрицы и пропитавшиеся соусом куски теста по тарелкам. Милли уже поставила рядом миску с отварным картофелем. — Еще по кружечке? — спросила Энн, и не дожидаясь ответа, подошла к бочке и налила две кружки легкого эля. Тут же рядом оказалась Фанни и потребовала себе "маленький кусочек". Который немедленно и получила — и не такой уж маленький, и, вооружившись собственной ложкой, устроилась рядом с отцом, болтая ногами. Том с Хиггинсом уже доедали пирог, когда на улице послышался топот ног и крик мальчишки-разносчика: — Кареты едут! Герцогские кареты! Том с Хиггинсом даже не пошевелились: они за свою жизнь столько раз участвовали в парадах, что чужие представления их давно не интересовали. Да и кассу с серебром и медью Том бросать не собирался. Зато остальные посетители разом всполошились, поскакали с мест и повалили к дверям. Энн, бросив Милли: "Глаз с кухни не спускай!", вытерла руки о фартук, и уже собралась выйти, как ее энергично дернули за подол: — Я тоже хочу на герцога посмотреть! — заявила Фанни. — Ох, приставучая! — вздохнула Энн, подхватила дочку на руки и пошла к двери.