Избалованная девица

Раненых в госпиталь Сен-Андре свозили отовсюду, так что коек давно не хватало, и вновь прибывших раскладывали в коридорах на соломе. К счастью, обоз из Байонны, которым прибыли Купер с Мег, оказался одним из первых, так что Куперу досталась койка в светлой южной палате почти у самого окна. День Мег начинался еще до рассвета. Она таскала со двора ведра с водой, выносила ночные горшки, мыла со щелоком затоптанные полы. Бывало, что ей велели убрать из операционной ведро с ампутированными конечностями. Когда такое первый раз случилось еще в Байонне, ее вырвало, но теперь она привыкла. Потом наступала очередь мисок с жидкой госпитальной похлебкой и грубым, но все-таки белым хлебом. Мег раздавала хлеб и похлебку и кормила тех, кто сам есть не мог. Купер к их числу не относился. Ему повезло: пуля прошила бедро навылет, не задев кость, а когда рана нагноилась, гной сразу пошел правильный — густой и желтый, и жар держался недолго. Через месяц рана уже почти затянулась и Купер стал на костыли. Так что ел он сам и в помощи Мег не нуждался. Но она все равно забегала проверить, как он там. Ему было лестно, что его баба так о нем заботится, а ей — что все видят, чья она. Ну, и убедиться, что он на месте, не мешало. Она помнила, как металась по Сен-Эспри, спрашивая, не видел ли кто сержанта Купера из 45 пехотного, и с каждым часом теряя надежду. И когда на другой день нашла его на переделанном под госпиталь складе с перевязанной ногой, засмеялась и заплакала одновременно. Ее тут же посадили щипать корпию, но она снова была с ним! А потом она сидела рядом с ним на трясущейся повозке всю дорогу до Бордо, держала его за руку и слушала, как он ругает ямы и упрямых мулов. В госпитале Сен-Андре Мег выдали казенное платье: серое, бесформенное, из самого дешевого коленкора, с таким же бесформенным коленкоровым чепцом, полностью закрывавшим волосы, а заодно и лоб. Мисс Лидия Беннет скорее умерла бы, чем надела такое. Мег была счастлива. Кормили тем же, чем и раненых: похлебкой с хлебом. Иногда попадался даже кусочек мяса. Не то, чтобы до отвала, но вполне сытно. И главное — за полтора месяца никто к ней и пальцем не прикоснулся! Не ражие, вечно пахнущие вином санитары, ни солдаты, которые на радостях, что остались живы, были готовы накинуться на любую женщину. Звание "бабы сержанта Купера" охраняло ее надежнее всякого замка. Сначала ослабла тянущая боль в пояснице. Теперь она нагибалась над ведром, не думая и не высчитывая наклона. Потом перестало саднить промежность и прошло привычное ноющее чувство в низу живота. И хотя к вечеру у нее гудели ноги, ныли плечи, а руки дрожали от бесчисленных ведер, это была другая усталость, не похожая на прежнее животное изнеможение. Мег перестала жаться к стенке и, проходя мимо санитаров, уже почти не следила настороженно за их руками. И спать стала глубже, не подскакивая от любого шороха. * * * В палате пахло щелоком, крепким мужским потом, кипяченым бельем и мочой. Свет падал длинными, косыми полосами через узкие окна, цепляясь за медные пуговицы мундиров, развешанных вдоль стен. Купер лежал, опершись на локоть и вытянув перебинтованную ногу под тонким одеялом. Увидев ее, он просветлел, но для порядка проворчал: — Что-то ты поздно. Я уж подумал, что тебя отправили драить полы в операционную. — Пытались, — ответила она, устраиваясь на краешке койки. — Но я сказала, что у тебя ко мне дело. Он кивнул. — Дело и вправду есть. Тут ребята скинулись — хотят попробовать местное вино, а то говорят, что лучше у жабоедов нет. Ну, и мяска прикупить не мешало бы — похлебка всем обрыдла. И пару белых булок посвежее. Он сунул Мег маленький кошелек. Она взяла, и, встав, добавила: — Я еще ниток куплю. А то на вас не напасешься. — Давай. Одна нога здесь, другая там, — привычно распорядился он. Так Мег впервые за все время вышла в город. * * * Город Мег не то, чтобы разочаровал, но все-таки обманул ожидания. Она помнила, как месье де Бланшфор (которого в Меритоне упорно звали "мусью Бланкефором"), целуя кончики пальцев, восклицал: "Ах! Бордо! Нет в мире лучше города!" и на смеси английского с французским описывал барышням Беннет красивейший во всей Франции оперный театр, роскошные лавки на улице Сен-Катрин и кофейный салон на площади Шапле, где подавали "le chocolat le plus exquis". Так что девочкой у Лидии сложился образ сказочного города, где вдоль синей реки стоят белые кружевные дворцы из камня, по мостовой катят роскошные кареты, а все дамы одеты по последней моде, словно со страниц "La Belle Assemblée", которые они с маменькой и Китти так любили изучать. А Бордо оказался городом тесным и каким-то обветшавшим. Серые дома, узкие улицы, по которым с грохотом тянулись артиллерийские телеги и провиантские обозы, лавки с товаром, рассчитанным на небогатый кошелек, солдаты в мундирах всех цветов, в том числе и в синих французских — со споротыми нашивками и без эполетов, носильщики, разносчики, торговки, хозяйки с корзинами... И над всей этой суетой нависала тяжелая башня колокольни городского собора. Мег то и дело на нее косилась — госпиталь был совсем рядом. Про собор месье де Бланшфор ни разу даже не упомянул! По мостовой в коляске проехал (а скорее, протолкнулся) офицер в красном мундире с нарядной дамой. Мег по старой привычке впилась в нее глазами: значит, шляпки теперь носят, сдвинув на затылок, с узкими полями и высоким султаном из перьев... Потом спохватилась, встряхнула головой, и стала пробираться дальше. * * * Лавка была узкой и прохладной, с полками до самого потолка, заставленными катушками, мерками, лентами и мотками пряжи. Воздух пах крахмалом, утюгом и лавандовым мылом. Мег набрала в грудь воздуха и, тщательно выговаривая слова произнесла: — Du fil blanc, s’il vous plaît… très fin… Хозяйка — круглолицая, черноглазая, в строгом вдовьем чепце — любезно улыбнулась в ответ и протянула большую катушку с белыми нитками: — Bien sûr, mademoiselle. Еще чего-нибудь желаете? Слово "mademoiselle" ошеломило её. На мгновение она вновь стала барышней из благородных, с которой надлежало обращаться с подобающей вежливостью и почтением. — Merci, madame, — только и смогла она ответить, забрала катушку и вышла за дверь. Она отлично знала, что никогда не вернется в Лонгборн. Батюшка наверняка что-то придумал: вышла замуж за моряка и уплыла с ним за море, или уехала навестить дальнюю родственницу и так там и осталась... Сестрам надо устраивать свою судьбу, и солдатская шлюха в родне им ни к чему. Мег закусила губу. Что за день такой — все время мысли ненужные в голову лезут! * * * Мег как раз пересекала площадь перед собором, прижимая к боку корзину с тремя бутылками вина, окороком и булками, когда толпа зашумела, зашевелилась и стала расступаться. Мег отступила вместе со всеми. Все стояли, вытянув шеи и перешептывались. В проходе появилась запряженная четверкой гнедых большая и тяжелая карета. Лошади шли медленно, как на параде. Женщины приседали, мужчины снимали шляпы, кое-кто крестился. Кто-то выкрикнул: — Vive la duchesse d’Angoulême! И толпа взорвалась: — Vive la duchesse! — Vive la famille royale! — Vive! Vive! Vive! Мег помнила, что "дюшесс" — это герцогиня. Судя по крикам, это была какая-то королевская родня. Она приподнялась на цыпочки и вгляделась в стекло кареты. В ней сидела немолодая женщина с тяжелой челюстью и крупными, почти мужскими чертами лица. Она смотрела в никуда, словно не замечая бушующего вокруг восторга. Да, эта герцогиня совсем не походила на прекрасную и несчастную французскую королеву, о которой со слезами на глазах рассказывал месье де Бланшфор! Еще одна детская история оказалась сказкой. Карета скрылась за углом, и толпа постепенно разошлась. Мег постояла ещё немного и двинулась к госпиталю, уже прикидывая, как будет рассказывать Куперу про некрасивую герцогиню.