Избалованная девица

Деревня Бассюссарри на первый взгляд мало отличалась от Астигарраги: те же каменные беленые дома, те же красные черепичные крыши, та же вязкая зимняя грязь под ногами и такая же приземистая церковь с кованым крестом и низкой колокольней, прорезанной арками. Только в Астигарраге церковь была освящена в честь Непорочной Девы Марии, а здесь - в честь Святого Этьена. И народу в нее ходило поменьше. "Что с них взять - столько лет под безбожной властью!", - заметила как-то Агнес, поджав губы. Сама она, впрочем, не только в папистской церкви, но и на воскресных полковых молебнах отроду не бывала. Говорили по-баскски и по-испански, а многие вставляли и певучие французские фразы. Французский этот совсем не походил на тот, которому обучал барышень в Лонгборне мсье де Бланшфор, бежавший в Англию от якобинских зверств и любивший вспоминать, как славно ему жилось в Бордо в прежние времена. Несмотря на безбожную власть узурпатора Бони, жили здесь побогаче, чем в Астигарраге. Дома были добротнее, улицы ухоженнее, вместо кукурузных лепешек пекли белый хлеб, в похлебке часто попадалось мясо, и вкус был другой - жирный, с винным привкусом. Как и в Астигарраге молодежи на улицах почти не было: девушек прятали от солдат, а юноши воевали. Только в Испании они уходили в горы к герильеро, а здесь их подчистую вымели имперские военные призывы. У Мег было время все это рассмотреть - полк стоял в Бассюссари лагерем второй месяц. И это был не тихий, почти мирный лагерь в окрестностях Сан-Себастьяна. Караулы менялись каждые четыре часа, а ночами то и дело раздавались выстрелы и крики "В ружье!" - жабоеды любили устраивать вылазки. Днем тоже работа кипела: таскали бревна для заграждений, копали канавы, строили земляные укрепления. Дробь барабанов и стук топоров не стихали не на миг. Обозные палатки стояли на истоптанном лугу у ручья. В узких проходах между ними валялись щепа и солома. У кромки луга тянулись конские привязи, тут же устроился кузнец с тачкой угля. На лотках были разложены нехитрые товары: свечи, иголки, табак и прочие нужные в солдатском быту мелочи. В воздухе висел густой запах навоза, дыма и мокрой шерсти. К полудню Мег, Роза и Кончита выползали из-под одеял. Плелись к отхожей яме, потом толпились у бочки с водой, плескали ее на опухшие лица, расчесывали волосы, свалявшиеся за ночь. Устроившись прямо на земле на парусинной подстилке, штопали прорехи в юбках, латали солдатские рубахи, вычесывали вшей из швов. Прихватив мыло, ходили стирать на ручей - здесь он назывался Гарриэтта. Хоть язык ломать не надо, как в Астигарраге! Кончита суетилась у костра: готовила похлебку на всех. Мег еще в Астигарраге научилась чистить морковь и лук, но готовка наводила на нее ужас. Маменька так гордилась, что ее дочки на кухню даже не заглядывают! Агнес большей частью дремала, время от времени приоткрывая глаза, чтобы проверить - все ли в порядке. К вечеру женщины вплетали в волосы ленты, вешали на шею разноцветные бусы, нащипывали щеки и готовились принимать гостей. Те долго себя ждать не заставляли, и начиналась привычная гульба. У Мег уже был с десяток постоянных клиентов, из тех, кто сходу спрашивал "Бесстыжую". К ее удивлению, среди них оказался и сержант Купер. Он словно что-то для себя решил, потому что других девок звать перестал и выбирал всегда только ее. Она его уже почти не боялась. В сущности, ему немного было надо - чтобы она в конце изобразила бурную страсть, постонала и поизвивалась. Зато он ее хвалил. Как-то сказал, что половина лиссабонских шлюх ей в подметки не годится, а другой раз пробурчал на ухо: "сука, выдаиваешь досуха!". Пусть грубая, это была похвала, и она изогнулась под ним сильнее. А однажды перед уходом Купер сунул ей брошку в виде подковы. Дешевенькую, медную, позеленевшую от старости. И буркнул: "Держи на счастье!" Она приколола ее к вороту и долго рассматривала себя в зеркало, стараясь не обращать внимания на синяк на ключице. Так что жилось Мег в Бассюссарри вполне сносно. Конечно, всякое бывало. Уже через месяц пришлось просить у Агнес ее горькое пойло. Не в первый раз, так что она знала, что будет. Сначало вывернет наизнанку, потом внизу живота начнет скручивать и выворачивать так, что слезы выступят, а потом по ногам потечет горячая кровь. Хорошо, Кончита была рядом: помогла дойти до палатки и улечься на тюфяк, подсунула под бедра свернутую тряпку, а еще гладила по руке и шептала: "Niña, aguanta… ahora pasa". Оно и прошло. Как всегда. Раздавленная девочка, еле сошедшая с корабля, исчезла без следа. Осталась “Бесстыжая Мег” — полковая любимица и общая потеха, про которую солдаты вечно пересказывали похабные байки и шутки. Но как-то Роза свалилась с поносом, и Агнес велела Мег отнести солдатским женам выстиранные и залатанные рубахи. Мег, прижимая тяжелый сверток к груди, пробиралась по лагерю, и вдруг из-за угла вышли две женщины - средних лет, в темных шерстяных платьях, спенсерах из плотного сукна, неброских шалях, и теплых шляпках на чепцы. Офицерские жены, из тех, что, как принято выражаться, "следуют за барабаном". Взгляд Мег словно раздвоился. На вкус мисс Лидии Беннет дамы были одеты скромно и бедно, совсем не по моде. Но с точки зрения Бесстыжей Мег, это было богатство, почти роскошь: чистая одежда без единой дырки и заплатки, добротные ткани и крой как положено, с высокой талией. Офицерские жены скользнули взглядом по ее распущенным волосам, холщовому фартуку и солдатским башмакам на босых ногах. Одна поджала губы и сморщила нос, словно ей в лицо ударил запах отхожего места. Вторая слегка подобрала юбку, чтобы случайно не задеть, проходя мимо. Мег отвела глаза.