Утро после казни

Дверь опочивальни захлопнулась за Малютой, уводящим Анну Басманову. Тишина, на мгновение воцарившаяся, была обманчива. Сквозь толстые стены пробивался гул Слободы – пьяный гогот, лязг оружия, надрывное пение. Звуки ада, ставшего обыденностью. Иван сидел на краю постели, четки мертвым грузом свисали с запястья. Ладонь, поднесенная к лицу, все еще дрожала – то ли от ломоты в суставах, то ли от возбуждения. От воспоминания, как Аннушка, бледная как смерть, в чистом, но чужом платье, замерла посреди опочивальни, услышав приказ: "Спой. Ту песню. Федькину". Как ее васильковые глаза – точь-в-точь братнины – расширились от ужаса и ненависти. "Щенок...", – прошептал Иван в пустоту, но мысль была уже не о Федьке. Мысль, липкая и ядовитая, ползла в голову, подогретая вином, лекарством и ледяным взглядом Анны: "А кто следующий? Кто еще смеет дышать рядом с троном? Кто знает слишком много?". — Гришка!, – хриплый окрик разорвал тишину. Дверь приоткрылась мгновенно – Малюта стоял за ней, как тень, ожидая. Лицо каменное, лишь тонкая царапина на губе напоминала об утренней "милости" царя. — Звал, государь, – голос ровный, без тени вопроса. — Звал. Принеси. Бумаги... на Вяземского. Афанасия Иваныча, - Иван не смотрел на него, уставившись в пятно света на парчовом ковре. - Все. Что там... накопилось. — Слушаю, батюшка, - рыжая лисица скользнула в сумрак коридора. Иван закрыл глаза. И увидел не плаху, не призрак, а живого Афанасия. 1563 г. Лагерь под Полоцком Снег, гарь, грохот пушек. Иван, полный яростной энергии, наблюдает с холма. Войско мечется под литовским обстрелом. И вот – всадник на вороном коне, в простом, но крепком доспехе, рубится с паникой как с врагом. Голос Вяземского, зычный и властный, режет морозный воздух: - Не робей, сукины дети! Щиты сомкнуть! Пищали на возы! Живо! Порядок восстановлен за минуты. Иван поворачивается к свите, глаза горят: - Воевода! Видели? Вот слуга! Ум да рука железная! Вечером в царской палатке – тепло очага, жаркое, вино. Вяземский, усталый, но довольный, снимает шлем. - За тебя, государь. За землю Русскую. Их руки сжимаются в локтевом братстве. - Афанасий... ты мне ноне как брат. 1565 г. Александрова Слобода Кабинет. Карта Руси, разлинованная кроваво-черными чернилами. Иван, Вяземский и Алексей Басманов – триумвират ранней опричнины. Царь пьян от власти, от идеи очищения. - Вот... земщина!, – тычет он пальцем, оставляя кровавый отпечаток. - Крапивное семя! Выжечь! Вяземский подходит, берет кисть. Его лицо спокойно. - Великая мысль, батюшка. Только выжечь мало. Надо корень найти. Вот тут... – он ставит точку у Новгорода, – ...и тут... – точка у Твери. – А потом землю солью посыпать, чтоб не проросло. Иван обнимает обоих, пьяный от восторга и хмеля: - Вы... плоть от плоти моей! Тень моя, Афанасий! Вяземский кланяется, глаза умные, преданные. "Рад стараться, государь". 1567 г. Тайная комната. Переговоры с посланцем английской королевы Страх. Заговор бояр? Бегство? Иван, бледный, шепчет на ломаном латыни посланнику о планах убежища в Англии. Вяземский стоит у двери, охраняя тайну. Когда англичанин уходит, царь хватает Афанасия за руку: - Афанасий... ежели что... ты с нами? В Лондон? Вяземский без колебаний падает на колено, прижимая царскую руку ко лбу: - До гроба, батюшка. Куда ты – туда и я. Моя жизнь – твоя. Иван успокаивается. Пьет лекарство, которое подает ему Вяземский. Он уже давно принимает лекарства только из рук князя. "Верный... Вернее всех". — Вот они, государь, – голос Малюты вернул его в опочивальню. В резном ларце у постели стопка бумаг. Доносы. Самый верхний – от Григория Ловчикова. "...князь Афанасий Вяземский злоумышлял с новгородцами... с митрополитом Пименом... письма писал...". И – образец. Письмо. Кривой почерк, старающийся копировать вяземскую скоропись. Кляуза топорная. Но... "Пимену..." Новгород... Измена. Иван взял лист. Бумага шершавая. Дрожь в руках усилилась. Он смотрел не на буквы, а сквозь них. Видел умные, преданные глаза Афанасия. Слышал клятву: "До гроба, батюшка". А гроб... гроб где? В сыром подклете Слободы? На дыбе? Иван отшвырнул бумаги. Они рассыпались по ковру, как опавшие листья. — Григорий, - царь не смотрел на Малюту. Смотрел в пустой угол, где утром видел Федьку. Теперь там мерещился Афанасий. Молодой, сильный, в походном доспехе. Улыбается. "Рад стараться, государь". — Я, батюшка. — Дознайся..., – Иван говорил с усилием, будто слова давили горло. - Пусть... все грехи назовет. Сам. Перед Господом и передо мною. А там... как Бог даст. Фраза "как Бог даст" была приговором. Разрешением на пытки до смерти. Малюта молча поклонился. Он понял. Царь не хочет видеть Вяземского. Не хочет слышать его оправданий или проклятий. Не хочет вспоминать. Он хочет, чтобы Афанасий исчез. Как исчез Федька. Как исчезали сотни. Прошли дни. Или часы? Время в Слободе текло вязко, как кровь. Иван пил, молился, кричал на бояр, заставлял нового шута – тощего парнишку с испуганными глазами – плясать под ту самую песню. Но тень Вяземского витала в опочивальне. В углу. За спиной. Наконец пришел Малюта. От него пахло дымом, железом и чем-то сладковато-тошным – запахом пыточной. — Кончился, батюшка, – доклад был лаконичен, как удар ножа. - Не стерпел. Перед кончиной... звал тебя, - Малюта сделал крошечную паузу, его светлые глаза скользнули по царскому лицу. - Прощения просил. Ложь? Иван не знал. Хотел верить, что прощения. От этого стало чуть легче. И... пусто. Страшно пусто. Он смотрел на Малюту, стоящего перед ним – верного пса, палача, соучастника всех грехов. Единственную постоянную величину в этом мире предательства. — Предал..., – глухо прозвучало слово. Неясно, о ком. О Вяземском? О себе? О Боге?. - Все предают. Ты, Гриша... один верен? Малюта поклонился не сразу. Сперва выдержал царский взгляд, полный отчаяния и просьбы. — До гроба, батюшка, – повторил он клятву, которую когда-то давал Вяземский. Но в его устах это звучало как констатация неизбежного. "Твоя воля – моя воля". Иван кивнул, машинально перебирая четки. Пустота сменялась привычной яростью, холодной и цепкой. — Вечная память... рабу Божию Афанасию, – пробормотал он, и в голосе не было ни скорби, ни веры. Была формальность. Заклинание. - Имения его – в казну. Детей..., – он махнул рукой, – ...в дальнюю вотчину. Без имени. Следующих изменников..., – голос окреп, стал металлическим, – ...ко мне. Живыми! Малюта ушел исполнять приказ. Иван приблизился к резному аналою. Там лежала тетрадь, сшитая из листов пергамента - помянник, куда записывал казненных по его приказу. Пергамент шелестел под пальцами. Имена. Десятки. Сотни. Князья, бояре, попы, монахи... В опочивальне было тихо. Только ледяной сквозняк гулял по углам. И в нем почудился тихий, печальный голос: "Афанасий... Федя... все ушли. Ты скоро за нами, царь?". Он резко обернулся. В углу теперь маячили две тени. Вяземский чуть улыбался. Горько. — Гришка!, – заорал Иван, в ужасе отшатнувшись от аналоя, роняя тетрадь на пол. - Григорий! Видишь?! Они тут! Гони их!! Вон!! Он тыкал дрожащим пальцем в пустой угол, где гулял лишь сквозняк и плясали тени от лампадок. Голос сорвался в визгливый вопль безумия, заглушаемый толстыми стенами опочивальни, за которыми продолжал бушевать его личный ад – Александрова Слобода. Малюта, вернувшийся по первому крику, стоял на пороге. Он видел пустой угол. Видел царя, мечущегося в истерике. Его лицо оставалось непроницаемым. Только пальцы постукивали по рукояти ножа за поясом. Привычка. От волнения. Или предчувствия. "Следующие..., – подумал он, глядя на спину кричащего царя. - Кто же следующий, батюшка?".