Пропасть

Генри очнулся не сразу. тело будто не принадлежало ему ломкое, чужое, тяжёлое. боль расползалась по ногам, тянулась вверх, пульсировала в костях. Казалось, будто ему отрубили ступни и прибили обратно. Он вспоминал, как однажды на площади в их посёлке казнили человека, — топор сверкнул, и голова упала в солому. тогда он не смог смотреть. Теперь ему казалось, что он понял, каково это когда удар идёт по телу. Он попробовал пошевелиться и не смог. руки дрожали, грудь будто обвязали железными кольцами. Генри открыл глаза, но свет ударил так резко, что веки сразу сомкнулись.Мир был белым, ослепительным, как если бы его окунули в снег. Сначала он решил, что умер. Но потом услышал потрескивает дрова, пахнет воском и хлебом. Воздух тёплый, сухой. и понял, что дома. Сердце дёрнулось. Ребёнок попытался приподняться, но не смог. Кожа на ногах будто обожжена, мышцы сводило. Генри застонал тихо, едва слышно. голова кружилась, лоб был горяч, будто в нём горел огонь. Сквозь полузакрытые веки он различал очертания своей комнаты: простые деревянные стены, крест на гвозде над кроватью, полоска света от щели между ставнями. Никаких скал. Никакого тумана. Только он — и жар, что ел его изнутри. Может, это всё был сон? Но почему тогда ноги болят, как после удара камнем? Почему внутри такое ощущение, будто кто-то чужой шептал прямо под кожей? Хотел позвать мать, но язык не слушался. Слова вязли во рту, дыхание тяжело выходило наружу. Он просто лежал, слушая, как сердце стучит где-то в животе, не там, где должно быть. За стеной кто-то ходил. тяжёлые шаги, медленные. Генри хотел повернуться, но не смог. тогда шаги остановились прямо у двери. Щёлкнула щеколда. он не видел, кто вошёл, но почувствовал запах ладана крепкий, до тошноты знакомый. и понял: Отец стоит рядом. Высокий мужчина в дверях, будто не решался войти. Длинное лицо, бледное, как бумага, и карие глаза выпуклые, настороженные. Обычно в этом взгляде было только недовольство, холодное и тяжёлое, но сейчас в нём промелькнуло нечто другое тревога, едва различимая, как дрожь на воде. Он медленно подошёл к кровати. Пальцы теребили крест на груди, словно в поисках ответа. Тонкие губы шептали беззвучно, прежде чем он решился коснуться сына. Отец опустился на колени, приложил ладонь к лбу мальчика, и кожа под его пальцами обожгла жаром. — “Domine, miserere animae eius... Libera eum de tenebris et vinculis inferni...” — тихо произнёс он. (Господи, помилуй его душу. Избавь его от тьмы и уз ада.) — Где ты был, Генри? — спросил мужчина, и в этом вопросе было всё — страх, гнев и отчаяние. — Вся деревня тебя искала. С рассвета до сумерек. Ты просто исчез. Из постели! Он сделал шаг вперёд. Доски пола скрипнули под сапогами. — Тебя нашли у самой кромки леса. Ползущего по земле, всего в крови. След тянулся, как у раненого зверя... Кто тебя туда увёл? Кто это сделал, сын? Мальчик сидел на постели, закутавшись в одеяло, дрожал, как подстреленная птица. его губы шевелились, но слов не было. Голубые глаза, обычно такие ясные, теперь казались тусклыми, налитыми страхом. — Я... — голос прозвучал тихо, сорванно. — Я не знаю... я не помню... — Ты должен помнить! — отец повысил голос, ударив ладонью по краю кровати. Пламя свечи дрогнуло, и тень мужчины вытянулась по стене, словно чёрная фигура нависла над ребёнком. Мальчик всхлипнул. Внутри него всё сжималось и от страха перед отцом, и от воспоминаний, что возвращались, как куски кошмара. Холод. Тьма. Бездонная пропасть под ногами. Что-то двигалось внизу, шептало, звало. Он хотел молиться, но в тот момент не вспомнил ни одного слова.Слёзы навернулись на глаза. он вытер их кулаком, будто стыдясь, но они всё равно текли. — Там... было темно, — прошептал он. — Очень... темно. Я хотел позвать маму, но голос не вышел. И... что-то тянуло вниз. Я не видел лица. Только тьму. Отец замолчал. Долго смотрел на сына, будто пытаясь понять, врёт ли он или говорит правду. Потом перекрестился и отошёл к окну. За стеклом бушевал ветер, деревья гнулись, будто кто-то невидимый проходил между ними. — Значит, лес, — тихо сказал он. — Всё началось в лесу... Генри, несмотря на страх, несмотря на леденящий ужас внутри, всё ещё пытался держаться — так, как учил отец. Сын священника не должен дрожать, не должен плакать. с малых лет ему твердили: бояться можно лишь Бога и Его кары. Всё остальное — искушение. Всё, что пугает, не имеет власти над тем, кто верен Господу. Отец не прощал ни слабости, ни слёз. Так он был воспитан сам и так воспитывал своего сына. В воздухе стояла тишина, густая, как дым. И в эту тишину тихо вошла женщина. У дверей показалась Мать Генри хрупкая, бледная, словно её тень. Лицо осунулось, глаза потемнели, под ними лёгли глубокие тени. Когда-то она была красивой женщиной, с мягкими чертами и улыбкой, но теперь казалась измученной, почти призраком самой себя. Те же глаза, что и у сына, – ясные, голубые – теперь блестели от слёз. Она прихрамывала, подходя к кровати. на мгновение её взгляд упал на мужа холодный, осуждающий, как сталь. но женщина ничего не сказала. Опустившись рядом с Генри, она обняла его — осторожно, будто боялась причинить боль.Тёплые руки дрожали. Мальчик сжал её в ответ, вдыхая знакомый запах лаванды и старого воска, запах дома. — Генри… — её голос был тих, почти шепот. — Мальчик мой… мама с тобой. Она провела пальцами по его спутанным волосам. — Никто больше не причинит тебе вреда. Никто. Я рядом, слышишь? Он кивнул, не находя слов. в груди щемило, и впервые за всё время он позволил себе прижаться к ней, как дитя, которым всё ещё был.Слёзы, которых он боялся показать отцу, наконец прорвались. Мать гладила его по спине, пока отец стоял у окна, неподвижный, словно вырезанный из камня. Ветер бил в ставни, и свечи дрожали в своих подсвечниках, словно сама ночь прислушивалась к их дыханию. Глава семейства наблюдал за происходящим с выражением, в котором не было ни жалости, ни гнева лишь усталость и раздражение. Он провёл рукой по лицу, будто стирая с себя ненужные мысли, и махнул в сторону двери: — Помощница при церкви принесёт вам ужин. Пусть поднимет в комнату. Завтра с рассветом — в храм. Все. Голос мужчин был сух, ровен, как в проповеди. Ни один звук не дрогнул в нём, словно он говорил не с женой и сыном, а с прихожанами. Женщина молча кивнула. Её глаза скользнули по мужу с тем особым взглядом, в котором когда-то была любовь, а теперь только смутная жалость и боль. она больше не пыталась спорить. Какой в этом был смысл? Он всё равно услышит лишь своего Бога, свои молитвы, свои священные слова. Когда-то он был другим тёплым, внимательным, живым. Теперь же казалось, что вся человеческая часть в нём давно умерла, а на её месте осталась лишь вера, ставшая безумной. Священник жил церковью, дышал ею, говорил с ней, как с живым существом. Крест, висящий у него на груди, был не просто символом он стал якорем, который держал его разум от полного падения. Женщина сжала руку сына крепче, отвела взгляд. Она не осуждала мужа возможно, просто больше не могла переносить-это холодное пренебрежение им. Когда дверь за отцом закрылась, тишина опустилась снова Генри, всё ещё дрожащий под одеялом, тихо шепнул: — Мама… он злится на меня? Она не ответила. лишь погладила его по волосам, глядя в сторону тёмного окна. за стеклом ночное небо сгустилось до черноты, и где-то вдалеке тихо завыл ветер. Её руки, тонкие и холодные, казались такими лёгкими Пальцы медленно провели по его лицу, по щеке, по волосам, и Генри впервые заметил, какие они стали хрупкие. Словно вот-вот сломаются. Салями поднял взгляд, встретился с её глазами в них что-то изменилось. он не понимал, почему так тяжело дышать. Её дыхание было неглубоким, прерывистым, и в тишине комнаты оно звучало громче всего. Ему вдруг стало страшно по-настоящему страшно, как никогда раньше. в голове промелькнула мысль, от которой захотелось заплакать: мама уходит. Ещё не сейчас, но скоро. Она просто не выдержит. Генри не знал, откуда пришло это понимание. Может, из её взгляда, из того, как ослабли её руки, или из того, как она чуть дольше обычного задержала ладонь на его щеке. Всё казалось знаком, тихим, но ясным. Мать тоже, кажется, поняла, что он понял. Её губы дрогнули она хотела сказать что-то простое, привычное, но слова не находились. Потом всё же выдохнула, мягко, почти шёпотом: — Генри, мой мальчик… ты должен быть сильным. Генри не ответил. Только кивнул, глядя в пол, чтобы она не увидела слёзы. — Ты у меня смелый, — продолжила она, едва заметно улыбнувшись. — Мне нужно знать, что ты справишься. Даже если меня не будет рядом. Он хотел возразить, хотел сказать, что не справится, что не может без неё. Что без неё дом станет чужим, отец — страшным, а всё вокруг — каким-то холодным, пустым. Но не сказал. Потому что понимал — эти слова сделают ей больно. А она и так едва держится. Сын просто молча обнял её крепче, прижимаясь к груди, слушая слабый стук её сердца. Каждый удар отдавался где-то глубоко внутри, будто считал время, которое у них осталось. — Ты же не уйдёшь… правда? — спросил он глухо, почти неслышно. Женщина ничего не ответила. только снова провела ладонью по его голове и поцеловала в макушку. И в этом поцелуе было всё и любовь, и прощание, и тихое обещание, которое она не сможет сдержать. Комната казалась слишком большой, слишком тихой. Где-то за окном шёл дождь, капли стучали по стеклу ровно и однообразно. он смотрел, как они скользят вниз, и думал, что, может быть, если он будет молиться, как учил отец, Бог услышит и оставит маму жить. Пусть хоть немного. где-то глубоко внутри он уже знал – чудес не бывает. Люди, когда болеют, не возвращаются. они сначала слабеют, потом перестают вставать, а потом… их помещают в гроб и закапывают в сырую землю. За окном внезапно ударил гром. Резкий, будто расколовший небо пополам. Генри вздрогнул, крепче вцепился в мать. через несколько мгновений пошёл дождь сначала редкий, тяжёлый, а потом всё чаще и чаще. Капли били по окну, словно кто-то стучал в стекло, пытаясь войти. Молчи испуганно посмотрел на мать, но та тихо провела рукой по его волосам и шепнула: — Это просто дождь, мой мальчик. Всего лишь дождь. Нечего бояться. Она легла рядом с ним, прижала к себе, и какое-то время в комнате было слышно только, как капли стекают по подоконнику и как её тихий голос напевает колыбельную. Песня была почти без слов, еле слышная, будто сама боялась нарушить покой. Генри слушал, чувствуя, как уходит тревога. Хотелось плакать, но сил уже не было. Боль в ногах всё ещё тянула, сердце кололо, но рядом с ней всё это будто отступало. Мама пахла чем-то тёплым и родным травами и цветами которые они вместе собирали для венков. Генри вдыхал этот запах, как будто боялся забыть. Казалось, что пока она рядом ничего плохого не случится. Что, может быть, всё ещё можно исправить, что мама останется, если он просто не уснёт, если будет держать её за руку всю ночь. Но усталость была сильнее. Ребёнок медленно провалился в сон, слушая тихое пение, шорох дождя и ровное биение её сердца. и перед тем как окончательно уснуть, подумал, что, наверное, больше никогда не почувствует себя так спокойно. Когда дыхание сына стало ровным, женщина чуть наклонилась, поцеловала его в лоб и аккуратно укрыла одеялом. Её пальцы дрожали. Она задержала ладонь на его голове чуть дольше,будто боялась. Потом тихо поднялась, посмотрела на него ещё раз, так, будто старалась запомнить каждую черту лица, и вышла из комнаты. Они так и не поужинали.