Хроносхизм

Вычитка в процессе. Коробка со старой одеждой стала не просто подарком. Она стала символом. Символом того, что стена, возведенная Петуньей между нами, дала первую, почти невидимую трещину. Я не обманывался — это не было любовью или принятием. Это была сделка. Я поддерживал иллюзию порядка в ее мире, а она предоставляла мне чуть больше ресурсов для существования. Но в мире, где у меня не было ничего, даже собственного тела, это было сокровищем. Я перебрал вещи. Несколько простых футболок, пара джинсов, которые сидели на мне лучше, чем мешковатые обноски Дадли, и даже новое, не ношенное ранее нижнее белье. Это было почти шокирующе. Я аккуратно сложил все в свой рюкзак, создавая аварийный набор. Если что-то пойдет не так, у меня будет во что переодеться. Магические тренировки вышли на новый уровень. Принцип Лили — «хотеть, чтобы оно двигалось само» — творил чудеса. Я уже не просто поднимал банку. Я мог удерживать в воздухе одновременно два небольших предмета — банку и перочинный нож. Правда, ненадолго и с таким напряжением, что потом валился с ног. Но это был прогресс. Я учился дробить внимание, направлять поток магии по двум разным руслам. Это напоминало ментальные упражнения для окклюменции, которым меня так и не научили как следует в прошлой жизни. Однажды, экспериментируя, я попытался не просто поднять предмет, а сжать его. Я выбрал пустую жестяную банку из-под газировки, оставленную кем-то на чердаке. Я смотрел на нее, желая, чтобы она смялась, сжалась в комок. Я представлял это так ярко, что почти слышал скрежет металла. Ничего не произошло. Банка даже не пошелохнулась. Я чувствовал, как магия бьется внутри меня, как птица о стекло, но не может найти выхода. Я попробовал снова. И снова. Голова закружилась, в висках застучало. Я уже собирался сдаться, как вдруг понял свою ошибку. Я пытался применить грубую силу. Я хотел «сломать» банку. Но магия, основанная на намерении, не работала как кувалда. Она была тонким инструментом. Я изменил подход. Я перестал желать «сломать». Я начал желать, чтобы банка «стала меньше», «сложилась сама». Я представил, как ее стенки мягко поддаются, как бумага. И банка дрогнула. Не с грохотом, а с тихим, жалобным хрустом. Посередине ее бока появилась вмятина. Небольшая, но однозначная. Я рухнул на пол, полностью истощенный, но ликующий. Это было качественно иной уровень контроля. Не просто движение, а изменение формы. Правда, на это ушли все мои силы, и до вечера я не мог поднять даже пера. Физические тренировки тоже не стояли на месте. Я нашел на чердаке старый, потрепанный боксерский мешок, который, судя по всему, Вернон купил в порыве желания «сделать из мальчика мужчину» и быстро забросил. Я набил его старыми тряпками и подвесил к балке. Теперь часть времени я посвящал отработке ударов. Слабых, детских, но техничных. Я вспоминал приемы, которым научился в аврорате. Уклонение, работа ног, постановка кулака. Мое тело запоминало. Однажды днем, когда я усердно работал с мешком, люк внезапно открылся. Наверное, я был слишком шумным. На пороге появилась Петунья. Я замер, ожидая взрыва. Но она просто стояла и смотрела. Сначала на меня, потом на мешок, потом на мои руки, сжатые в кулаки. — Откуда ты умеешь так делать? — спросила она, и в ее голосе было не осуждение, а то самое странное недоумение. Мозг заработал на пределе. Правду сказать нельзя. — По телевизору видел, — выдавил я, опуская голову. — У Дадли мультфильмы такие бывают… про бокс. Это была натяжка, но она сработала. Мир Дадли был для Петуньи священным и не подлежащим сомнению. Если по телевизору, который смотрит ее сын, показывают бокс, значит, так и должно быть. Она покачала головой, но не в гневе, а с каким-то непонятным выражением. — Только ничего не сломай, — сказала она и захлопнула люк. Это был еще один рубеж. Она видела меня не просто слугой, а существом, способным на что-то, что не вписывалось в образ «странного, но беспомощного мальчика». И это ее не испугало до такой степени, чтобы запереть меня в шкафу. Напротив, она, кажется, начала воспринимать меня как нечто более постоянное. Как часть пейзажа, которая, хоть и нежеланная, но требует определенного ухода. Вечером того же дня произошел еще один инцидент. Дадли, разъяренный тем, что проиграл в одной из своих видеоигр, швырнул в меня тарелкой с пудингом. Старый Гарри отпрыгнул бы или попытался поймать. Новый Гарри, чьи рефлексы были отточены часами тренировок с мешком и чья магия уже была на взводе, среагировал иначе. Я не думал. Я просто захотел, чтобы тарелка не долетела до меня. Я не отбрасывал ее. Я не разбивал. Я просто… остановил. Прямо в воздухе, в метре от моего лица. Она зависла, дрожа, как будто уперлась в невидимую стену, а затем рухнула на пол с грохотом, но уже не долетев до меня. В комнате повисла мертвая тишина. Дадли уставился на разбитую тарелку, его рыхлое лицо выражало полное непонимание. Вернон, читавший газету, медленно опустил ее. Петунья застыла с кастрюлей в руках. Сердце у меня бешено колотилось. Это был инстинктивный, неконтролируемый выплеск. Слишком сильный. Слишком заметный. — Неуклюжий! — вдруг резко сказала Петунья, обращаясь к Дадли. — Вечно ты все роняешь! Теперь не подходи, порежешься! Я стоял, не двигаясь, ожидая, что вот сейчас Вернон взорвется, обвинит меня в колдовстве. Но он лишь крякнул, снова поднял газету и пробурчал: — Убери это, Петунья. И чтобы больше такого не было. Они увидели. Но они не захотели этого видеть. Их мозг, отточенный годами отрицания, просто отказался обрабатывать информацию, которая не укладывалась в их картину мира. Тарелка «упала». Дадли «неуклюжий». Все объяснимо. Все безопасно. Петунья, убирая осколки, бросила на меня быстрый взгляд. В нем не было страха. Было что-то иное. Озадаченность? Даже… легкое, почти невидимое удовлетворение от того, что ее сыну досталось за его поведение? В этот момент я понял, что ее ненависть ко мне никогда не была абсолютной. Она всегда была разбавлена усталостью от выходок ее собственного отпрыска. Позже, на чердаке, я анализировал произошедшее. Мои способности росли, но контроль был еще хрупким. Я не мог позволять себе такие публичные срывы. С другой стороны, этот инцидент показал мне пределы способности Дурслей к отрицанию. Они готовы были игнорировать очень многое, лишь бы не сталкиваться с магией лицом к лицу. Это была их ахиллесова пята. Я подошел к своему импровизированному столу и посмотрел на жестяную банку с вмятиной. Затем я посмотрел на свои руки. Они все еще были маленькими и слабыми. Но в них таилась сила, способная гнуть металл. И воля, способная гнуть реальность. Трещина в стене дома Дурслей расширялась. И однажды, я знал, стена рухнет. И мне нужно было быть готовым выйти в открывшийся проем. В мир, который был одновременно и знакомым, и совершенно новым. Мир, в котором у меня, наконец, появился шанс стать не пешкой, а игроком.