Хроносхизм

Чердак пах временем. Пылью, нафталином, старым деревом и чем-то еще, едва уловимым — запахом забытых вещей и ушедших лет. Для тети Петуньи это было хранилище хлама. Для меня — первый форпост в новой жизни. Я стоял на шаткой деревянной лестнице, отодвинув люк, и вглядывался в полумрак. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь запыленное слуховое окно, освещали целый мир, висящий в воздухе. Горы картонных коробок, старый батут Дадли, сломанная мебель, покрытая саваном простынь — призраки прежней обстановки. — Чтобы все было вычищено и рассортировано! — донесся снизу голос Петуньи. — Не сломай ничего и не вздумай шуметь! «Или спускаться без разрешения», — мысльно дополнил я ее невысказанный приказ. Но в ее тоне не было жесткости, лишь привычная раздраженная деловитость. Сейчас я был для не объектом ненависти, а источником бесплатной рабочей силы. И это меня более чем устраивало. — Хорошо, тетя Петунья, — откликнулся я и забрался наверх. Люк с глухим стуком захлопнулся за мной, и я остался один. Не в тесном, давящем шкафу, а в просторном, наполненном тишиной и тайнами помещении. Первый глубокий вдох был подобен глотку свободы. Здесь не пахло капустой и агрессией, а возможностями. Мой план был прост: создать себе убежище. Уголок, где я мог бы прятаться, думать и, самое главное, тренироваться. Но сначала — разведка. Я принялся за работу с методичностью, которую выработал за годы инвентаризации доказательств в аврорате. Коробка за коробкой. Старые журналы, выцветшие фотографии, одежда, вышедшая из моды еще до моего рождения. Я аккуратно сортировал вещи в три стопки: выбросить, оставить, изучить. В стопку «изучить» пока что попала лишь одна коробка — с вещами моей матери. Вернее, то, что от них осталось после чистки, устроенной Петунией. Несколько самых обыкновенных потрепанных школьных учебников, пачка писем в заклеенных конвертах (я потряс один — внутри что-то слабо позвякивало) и несколько фотографий. Я взял одну. На ней была девочка с огненно-рыжими волосами и ярко-зелеными, как у меня, глазами. Она смеялась, размахивая теннисной ракеткой. Лили. Моя мать. Не волшебница, не жертва, а просто девочка. Взрослый Гарри видел ее лишь на нескольких снимках вместе с отцом. А здесь она была одна. Настоящая. Часть мира, который тетя Петунья пыталась забыть. Я не почувствовал ни прилива любви, ни тоски: слишком много лет и боли отделяли меня от девочки на фото. Но почувствовал нечто иное — связь. Не эмоциональную, а историческую. Я был артефактором, а фотография — артефактом моей личной истории. Я аккуратно положил её обратно — рассмотрю потом. Проработав несколько часов, я добрался до дальней стены, где под самым скатом крыши стоял большой сундук. Он был тяжелым, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сдвинуть его с места. Открыв его, я ахнул: там таился настоящий рай для выживальщика. Или для шестилетнего волшебника, оказавшегося в ловушке своего прошлого. Старые, но прочные одеяла. Пара спутанных, но целых свитеров. Несколько жестких подушек. Целая охапка наполовину оплывших свечей. И, самое главное, старый, потрепанный рюкзак и рулон прочного брезента. Мой мозг сразу же начал составлять список. Убежище. Тайник. Аварийный запас. Я выбрал самый темный и укромный угол, защищенный стеной и большим старым шкафом, и из брезента и старых досок соорудил нечто вроде палатки. Внутрь набросал одеял и подушек, сложил свитера и рюкзак. Получилась нора. Моя нора. Расположившись в своем новом убежище, я наконец позволил себе закрыть глаза и попытаться сделать то, что не решался все эти дни: не просто почувствовать магию, а попытаться ею управлять. Я начал с основ. С дыхания. С концентрации. Магия представлялась мне не хаотичным потоком, а мышцей, которая за годы бездействия одряхлела. Ее предстояло тренировать. Медленно. Аккуратно. Я протянул руку к одной из свечей. Не для того, чтобы зажечь ее — это было бы безумием, — а просто чтобы почувствовать фитиль. Я сосредоточился на кончиках своих пальцев, вспоминая ощущение теплой, послушной энергии, текущей по венам. Ничего не происходило. Лишь легкое покалывание, едва отличимое от игры воображения. Я не расстроился: не ожидал чудес. Предстояла тяжелая работа, и я был готов к ней. Через несколько часов люк со скрипом отворился. Показалась голова Петуньи: — Иди ужинать. И приведи себя в порядок, ты весь в пыли. Я выполз из своего укрытия, стараясь выглядеть усталым и покорным. — Я еще не закончил, тетя Петунья. Можно я завтра снова поднимусь? Она окинула взглядом чердак. Я не прибрал его полностью, но от самого громоздкого хлама избавился, и несколько аккуратных стопок коробок демонстрировали прогресс. — Ладно, — буркнула она. — Только смотри, чтобы все было чисто. Спускаясь по лестнице навстречу запаху жареной котлеты и голосам из гостиной, я поймал себя на мысли, что впервые за эти дни у меня появилось что-то, чего я ждал с нетерпением. Не свобода, не могущество, а всего лишь несколько часов одиночества на пыльном чердаке. Это был маленький, ничтожный шаг. Но я двигался в верном направлении. У меня появилась база. Теперь предстояло самое сложное — наращивать силу.