Хроносхизм

Вернувшись с заднего двора, я застыл на пороге кухни, не зная, что делать дальше. Взрослый мозг требовал действия, плана, хоть какого-то вектора движения, но детское тело дрожало от усталости и шока, умоляя просто спрятаться обратно в темноту шкафа и отключиться. — Не стой столбом, мальчик! — резко сказала тетя Петунья, мешая что-то в кастрюле. — Пол в прихожей нужно вымыть от грязных следов ног. Ее голос был привычно острым, но без того оголенного провода ненависти, который всегда звучал в нотках Вернона. Это была просто констатация факта. Часть рутины унижений. Я кивнул и поплелся за шваброй. Мои движения были механическими. Руки сами знали, что делать: налить в таз холодной воды, выжать тряпку. Я мыл пол, чувствуя, как слабость подкашивает ноги. Голова кружилась. Тридцать два года. Цифра отскакивала от стенок черепа, как сумасшедший мячик. Вчера я подписывал приказ об аресте. Вчера у меня была власть. Вчера я мог бы стереть этот дом с лица земли одним заклинанием. Тряпка зацепилась за занозу в половице. Я потянул, и тонкая щепка вонзилась мне в ладонь. Острая, жгучая боль. Я зашипел и засосал ранку; на языке выступил солоноватый вкус крови. И это, кажется, было самым настоящим за все это утро. Боль. Она вернула меня в реальность. Я закончил уборку и поставил таз на место. Из гостиной доносился громкий смех Дадли, смотревшего телевизор. Я стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на тетю Петунью. Она хлопотала у плиты — длинная шея напряжена, плечи подняты. И вдруг я заметил то, чего никогда не видел в детстве. Украдкой она бросила на меня быстрый взгляд. Не злой. Оценивающий. Тревожный. — Садись, — вдруг сказала она, не глядя на меня. — Вид у тебя как у привидения. Не надо, чтобы соседи думали, будто мы тебя морим голодом. Это была не забота. Это была защита фасада. Но в ее голосе прозвучала какая-то неуверенность. Я молча подошел к столу и сел на краешек стула. Она поставила передо мной тарелку с овсяной кашей. Густой, без сахара и масла. Но это была еда. Горячая еда. Я взял ложку. Рука дрожала. — Спасибо, тетя Петунья, — тихо сказал я. Она замерла на секунду, ее спина выпрямилась. Затем резко кивнула и снова отвернулась к плите. Я ел медленно, чувствуя, как тепло постепенно разливается по моему замерзшему, скованному ужасом телу. Взрослая часть меня анализировала этот жест. Петунья Дурсль не была монстром. Монстр — это Вернон, с его тупой, нерассуждающей ненавистью ко всему «ненормальному». Петунья же… она была ранена. Унижена. Ее сестра, та самая, которую она, возможно, в глубине души любила, оказалась «фриком», волшебницей. И я был живым напоминанием об этом предательстве, этом проклятом даре, который обошел ее стороной. Ее отношение ко мне было клубком из ревности, страха перед соседским мнением, подчинения мужу и… чего-то еще. Остаточного, почти задавленного чувства долга перед кровью сестры. Вчера я бы просто ненавидел ее. Сегодня, с головой, помнящей куда более страшных монстров, я видел в ней слабое, запуганное существо. Это не вызывало симпатии. Но рождало понимание. А понимание — это инструмент. Дверь на кухню распахнулась, и ввалился Вернон, краснорожий и довольный. — Ну, Петунья, отличный завтрак! — проворчал он, усаживаясь за стол. — А где мой мальчик? — Смотрит телевизор, дорогой. Вернон бросил на меня взгляд, и его лицо помрачнело. — А этот что тут делает? Шкаф вычистил? — Вычистил, — быстро сказала Петунья. — И пол помыл. Пусть поест, а то опять с ногами рухнет посреди улицы, как в прошлый раз. Не нужны нам лишние вопросы. Вернон фыркнул, но не стал спорить. Аргумент о «вопросах» был для него веским. Он налегал на яичницу с беконом, а я доедал свою безвкусную кашу. В воздухе висело хрупкое, необъявленное перемирие. Позже, когда Вернон уехал на работу, а Дадли отправился громить детскую площадку, тетя Петунья велела мне принести из сарая старые газеты. Я вышел во двор, глотнул свежего воздуха и на секунду закрыл глаза, пытаясь представить, что я не здесь. Что я в своей квартире, заваленной книгами и артефактами… — Ну где же ты? — раздался резкий голос из дома. Я вздрогнул и потащил тяжелую пачку газет, но споткнулся о порог прихожей, и газеты разлетелись по всему полу. — Неуклюжий! — воскликнула Петунья, подбегая ко мне. Она замахнулась для подзатыльника, но я инстинктивно отпрянул и, защищаясь, поднял руку — не с испугом, а с вызовом. Я смотрел на нее прямо. Не как запуганный ребенок, а как равный. Как взрослый, оценивающий угрозу. Ее рука замерла в воздухе. Она смотрела на меня, и в ее глазах снова мелькнуло то самое недоумение, смешанное с тревогой. Что-то во мне изменилось. Она это видела. — Убери, — тихо сказала она, опуская руку. — И… иди в сад. Прополи сорняки на клумбе. Чтобы тебя не было видно. Это была не доброта — отсрочка. Она не хотела иметь со мной дела прямо сейчас. Мое новое поведение сбивало ее с толку, нарушало привычный порядок вещей. Я вышел в сад и уселся на корточках перед клумбой. Пальцы сами потянулись к сорнякам, но мысли были далеко. Шок начал отступать, уступая место первому, робкому размышлению. Петунья — не союзник, но и не безнадежный враг. Она — переменная, на которую можно влиять: страхом перед мужем, боязнью осуждения, а может, и теми самыми остатками родственных чувств, которые она в себе душила. Я посмотрел на свои руки, испачканные в земле, маленькие и слабые. Но я был не слаб — я был семенем, упавшим в знакомую почву, но несущим в себе совершенно иную ДНК. Прорасти предстояло медленно. Осторожно. И первым шагом было выжить. Не просто существовать, как раньше, а начать потихоньку менять правила этой игры. Начиная с самого маленького, самого защищенного места во Вселенной — шкафа под лестницей. Я сорвал очередной сорняк, отбросил в сторону. План все еще был туманным, но одна цель уже кристаллизовалась: мне нужно было пространство. Не только физическое, но и ментальное. Уголок, где я мог бы думать. Где я мог бы вспомнить, кто я такой на самом деле. И этот уголок предстояло отвоевать.