Пепел на черном бархате

В воздухе стоял аромат лаванды и старого пергамента, а сквозь витражи лаборатории пробивался бледный свет — холодный, серебристый, как клинок. Эрика стояла у стола, склонившись над последним образцом. На дне флакона покоилось зелье, переливающееся мягким золотистым свечением, словно в нём хранился отблеск самой жизни. С каждым вдохом оно напоминало — не яд, не проклятие, а исцеление. Антипод боли. Ответ тьме. Она сделала невозможное — создала зелье, способное ослабить последствия Круциатуса. Того самого проклятия, что ломает разум и волю, оставляя после себя лишь пустоту и шёпот страдания. Руки Эрики дрожали — не от страха, а от силы, которую она чувствовала в себе. Того особого трепета, когда творец впервые осознаёт, что сотворил нечто большее, чем просто смесь ингредиентов. «Лорд, отец будет против…» — шепнула она, глядя в стекло. Отражение смотрело на неё с холодным спокойствием. Она и сама не знала, чего боится больше — успеха или внимания, которое этот успех принесёт. Министерство магии встретило её роскошью и бездушием. Величественные залы, сотканные из мрамора и тайн, пахли дорогими духами, бумагой и высокомерием. Мужчины в строгих мантиях скользили по ней взглядами — вежливыми, но хищными. Эрика держалась прямо, с той аристократической осанкой, что не оставляла сомнений в её происхождении. И всё же в ней не было высокомерия — только ледяная собранность и непоколебимая решимость. — Мисс Дагворт-Грейнджер, — сухо произнёс седовласый чиновник, перелистывая документы, — вы утверждаете, что данное зелье способно смягчить магическое поражение нервной системы, вызванное Круциатусом? — Не смягчить, — поправила Эрика тихо. — Исцелить. В комнате повисла тишина. Слова прозвучали почти как заклинание. Она наблюдала, как их лица меняются — удивление, недоверие, жадность. Каждый из них уже представлял, какие двери может открыть подобное открытие. — Министерство заинтересовано, — сказал, наконец, представитель Департамента магического правопорядка. — Мы готовы заключить с вами договор о сотрудничестве. Эрика подняла взгляд, и в её глазах вспыхнул холодный свет. — При одном условии, — произнесла она ровно. — Моё имя должно остаться тайной. Никто не должен знать, кто стоит за созданием этого зелья. — Вы хотите остаться в тени? — удивился чиновник. — Да, — мягко ответила она. — Истинная сила не требует славы. И слишком яркий свет, как известно, привлекает не только благодарных, но и завистливых. Подписывая договор, Эрика чувствовала странное спокойствие. Её пальцы скользнули по пергаменту, и магическая печать засияла золотом. Сделка заключена. Теперь она принадлежала тишине — но её имя отныне будет произноситься шёпотом в кабинетах власти, пусть даже никто не узнает, кому обязаны спасением. Когда она покидала министерство, снег падал тихо и уверенно, словно время само затаило дыхание. Она шла по мраморным ступеням, и каждый её шаг звучал, как отблеск новой судьбы. Теперь её имя будет забыто — но её дело останется. Её зелья будут спасать тех, кто прошёл через ад боли. И никто не узнает, кто спас им разум и жизнь. Война с Грин-де-Вальдом осталась за горизонтом прошлого, словно тяжёлый сон, отголоски которого ещё долго шепчут в памяти мира. Магическая Британия медленно оправлялась, словно человек, что учится снова дышать после долгой болезни. И среди тех, кто помогал ей исцеляться, незримое место занимала Эрика Дагворт-Грейнджер. Зелье, созданное ею, стало тайным спасением многих. Его доставляли в больницы Святого Мунго, в частные клиники и даже в дома, где страдали бывшие авроры и солдаты, пережившие пытки и проклятия. Никто не знал имени создателя — в отчётах стояло просто «Поставщик № 3». Эрика соблюдала своё условие. Имя оставалось в тени, но результат жил и дышал. Иногда, читая отчёты, приходящие от Министерства, она ощущала тихую гордость, но никогда не позволяла себе улыбнуться. Радость казалась ей чем-то неприличным в мире, где слишком многие не вернулись. Всё вокруг постепенно возвращалось к привычному ритму. В садах поместья снова расцвели магнолии, а в воздухе витал аромат свежего зелья и старых книг. Эрика проводила утро в лаборатории, день — за чтением или прогулками, а вечера — в компании своих подруг. Вальбурга Крэбб, теперь официально мисс Блэк, светилась гордостью и новыми украшениями. Друэлла Розье оставалась столь же холодна и рассудительна, как всегда, хотя её глаза выдавали усталость. Аманда Гринграсс смеялась чаще всех, легко, звонко, будто старалась перекричать собственные мысли. А Стелла Паркинсон неизменно жаловалась на жизнь и мужчин, но делала это с изяществом истинной аристократки. Хогсминд жил своей размеренной жизнью. Магазины зелий, лавки одежды, кафе с паром от горячего шоколада — всё казалось до невозможности обычным. Девушки шли по узкой улице, смеясь, обсуждая последние слухи о новых союзах и балах, о чьих-то помолвках и очередных сплетнях. Эрика слушала, не вмешиваясь. Её смех звучал редко, но когда раздавался, он был чист и искренен. Иногда она ловила себя на мысли, что именно такой жизни и хотела. Без чужих взглядов, без спешки, без тяжёлых решений. Мир, где всё просто: зелье, чай, запах дождя. И всё же в этом спокойствии было что-то зыбкое, словно тонкий лёд, под которым всё ещё бежит река. Только отец не мог смириться с тем, что дочь упрямо избегает брака. Гектор Дагворт-Грейнджер, величественный, сдержанный, с голосом, в котором звучала власть поколений, не упускал случая напомнить о долге семьи. Каждый их разговор заканчивался одинаково — холодной вежливостью и невидимой стеной между ними. — Эрика, — говорил он обычно за завтраком, когда утренний свет пробивался сквозь шторы и серебрил посуду. — Твоё зелье — это, конечно, достижение. Но время идёт. Род должен продолжаться. Я не вечен. Она поднимала глаза, спокойно, без вызова. — Род продолжится, отец, когда я сочту нужным. Не раньше. Он вздыхал и откидывался в кресле. — Ты слишком на себя полагаешься. Мир не прощает одиночества. Эрика молчала. Её взгляд уходил куда-то в окно, за парк, где ветер гнал лёгкий снег. Мир и правда не прощает одиночества. Но пока одиночество прощало ей — и этого было достаточно. Когда подруги предлагали ей поехать в Лондон на предстоящий бал у Розье, Эрика лишь улыбнулась. — Возможно, — сказала она. — Но если пойду, то только ради вас. На самом деле она знала: отец снова попытается навязать ей встречу с кем-то из своих «достойных кандидатов». Её жизнь постепенно становилась сетью тонких компромиссов — между долгом и свободой, между честью и собой. Она не искала приключений. Не ждала любви. Не ждала даже счастья. Лишь покоя — хотя бы ненадолго. Но где-то глубоко внутри тихо тлел огонь, тот самый, что не гаснет даже под толщей снега. Огонь, который однажды всё равно заставит лёд треснуть. После войны с Грин-де-Вальдом волшебный мир будто пытался убедить сам себя, что мир возможен. Что страх уходит, если приглушить его музыкой и вином. Залы чистокровных домов вновь наполнились смехом, оркестрами, блеском драгоценностей. Но за всей этой красотой всё ещё таилась тень — память о тех, кого не вернуть. Прошло полгода с тех пор, как Эрика Дагворт-Грейнджер в тишине своего поместья сотворила то, чего не смогли добиться даже мастера зельеварения: эликсир, что способен облегчить боль после Круцио. Об этом зелье теперь говорили все, но никто не знал, кто его создал. Имя автора оставалось тайной, и Эрика предпочитала, чтобы так было всегда. Ей не нужно было признание — только покой. Теперь жизнь текла размеренно, почти скучно. Она проводила дни в лаборатории, ночи — в мыслях о формулах и пропорциях, а редкие выходы в свет — из вежливости, ради отца. Гектор всё ещё настаивал на её замужестве, будто считал, что это решит всё: судьбу, репутацию, будущее рода. Бал у Розье был одним из тех, которые невозможно было пропустить. Семья славилась роскошью и показным блеском. Вечерний зал утопал в золоте, хрустале и запахе роз. Музыка была безупречна, напитки — дорогие, улыбки — фальшивые. Эрика появилась поздно, в платье цвета зимнего неба, и, как всегда, привлекла внимание половины зала. Но её мысли были далеко. Она стояла у колонны, в руках — бокал шампанского, а в голове — не музыка, не свет, а очередная формула. Она думала о времени. О том, как оно течёт неумолимо и жестоко, оставляя на лицах следы, в сердцах — усталость. Она думала о том, что если бы можно было замедлить старость, не уничтожить её, а сделать мягче, человечнее, то, возможно, отец перестал бы так торопиться выдать её замуж, перестал бы говорить о продолжении рода. К ней подошёл Теодор Нотт. Вечно спокойный, ироничный, он был редким собеседником, рядом с которым Эрика чувствовала себя на равных. — Ты опять не здесь, — сказал он тихо, следя за её взглядом. — О чём думаешь на этот раз? — О времени, — ответила она. — О том, как несправедливо оно к тем, кто нам дорог. Теодор чуть улыбнулся. — Звучит как начало новой алхимической одержимости. — Возможно, — Эрика едва заметно усмехнулась. — Хочу создать зелье, которое позволит человеку стареть без страданий. Не вечная молодость — нет. Просто… долгая, спокойная жизнь, где тело не предаёт разум. — Ради кого? — спросил он, хотя знал ответ. Она взглянула на Гектора, беседующего с Абраксасом Малфоем. — Ради него. Чем дольше он живёт, тем меньше шансов, что мне придётся выйти замуж за первого, кого он сочтёт подходящим. Теодор тихо рассмеялся. — Алхимия во имя свободы. Это даже красиво. Эрика ничего не ответила. Вальбурга Блэк проходила мимо — ослепительная, гордая, в чёрном платье, под руку с Орионом. Её глаза сверкнули с прежней дерзостью, когда она заметила подругу, и Эрика в ответ едва заметно кивнула. Вальбурга жила теперь в роскоши, но внутри всё та же — взрывная, своевольная, опасная в своей честности. Музыка сменилась на вальс, и пары закружились по залу. Эрика осталась на месте, не желая притворяться. Её мысли вновь вернулись к формулам, к зелью, что она ещё только мечтала создать. Где-то рядом, среди смеха и флирта, Антонин Долохов был в своей стихии. Его смех раздавался громче остальных, жесты — уверенные, слова — отточенные. Он танцевал, пил, очаровывал. Женщины вокруг него смеялись, как будто от одного его взгляда становились моложе. И только одна — та, ради которой он, возможно, и пришёл, — не обратила на него ни малейшего внимания. Он видел её. Видел, как она стоит, задумчивая, отрешённая, будто весь этот блеск для неё не существует. И чем больше она молчала, тем сильнее в нём нарастало раздражение. Эрика подняла взгляд на люстру, потом — на окна, где кружился снег. На мгновение свет свечей отразился в её глазах, и они показались почти ледяными. Антонин улыбнулся кому-то, но его мысли были уже далеко от той, с кем он говорил. Эрика же не замечала ничего. Её разум был занят лишь одним: как удержать жизнь в теле дольше, чем отмерено природой. Не ради вечности — ради возможности прожить немного больше, немного мудрее, немного свободнее. А музыка всё играла. И время, которое она так стремилась победить, текло дальше — медленно, неумолимо, с каждым вздохом приближая её к встрече, от которой уже не было пути назад.

***

Зима медленно уходила, оставляя после себя хрупкий иней на стекле и запах старых книг в воздухе. Поместье Дагворт-Грейнджеров снова наполнилось тишиной — такой, что слышно, как шепчет перо по пергаменту. Эрика уже несколько недель не покидала лабораторию. На длинном дубовом столе громоздились древние фолианты: потемневшие от времени, пахнущие пылью веков и травами. Она почти не спала. Пальцы были испачканы чернилами, глаза — усталые, но полные неугасимого огня. Каждый вечер, когда свечи догорали, Эрика снова открывала книгу и искала. Она изучала всё — формулы, алхимические символы, трактаты о вечной жизни и философском камне. Но чем глубже погружалась, тем больше понимала — алхимия бессмертия граничит с безумием. И всё же мысль не отпускала её. Не жажда власти. Не страх старости. Лишь тихое желание — понять, как заставить жизнь течь мягче. Однажды, перебирая старые свитки, она наткнулась на газетную вырезку. Пожелтевшая бумага, обожжённые края, буквы, почти стёртые временем. «Николас Фламель и тайна философского камня. Алхимик, проживший более шести веков…» Эрика долго смотрела на эти строки, пока в голове не возникло имя — Альбус Дамблдор. Его она помнила по редким встречам на балах — высокий, с ясным взглядом и тем чуть насмешливым выражением, за которым, казалось, скрывалось знание всего мира. Говорили, что он друг Фламеля. Что они вместе открывали тайны, недоступные даже древним мастерам. И тогда у Эрики родилась мысль: если кто и может направить её, то он. Она написала письмо — короткое, без лишних слов, но с той вежливостью, что подобает аристократке. «Профессор Дамблдор, Позвольте обратиться к Вам с просьбой о личной беседе. Вопрос, который я хочу обсудить, касается Вашего друга — господина Фламеля. Буду признательна, если Вы согласитесь принять приглашение в поместье Дагворт-Грейнджеров. С уважением, Эрика Дагворт-Грейнджер». Ответ пришёл быстро — написанный тем самым крупным, твёрдым почерком, который невозможно спутать: «Мисс Дагворт-Грейнджер, Вопрос, который Вы поднимаете, заслуживает внимания. Я буду рад навестить Вас завтра, ближе к вечеру. С наилучшими пожеланиями, Альбус Дамблдор». Когда в поместье зазвенели колокольчики портала, Эрика уже ждала его в гостиной. Комната была наполнена мягким светом свечей, ароматом жасмина и терпких трав. Она выглядела безупречно — простое, но элегантное платье, волосы собраны, глаза холодны и сосредоточены. — Мисс Дагворт-Грейнджер, — произнёс он, входя, и его голос звучал так, будто в нём было и солнце, и осень одновременно. — Ваше письмо меня заинтриговало. — Благодарю, что нашли время, — ответила Эрика, указывая на кресло у камина. Он сел, и несколько мгновений они просто молчали. Пламя отражалось в стеклах его очков, создавая иллюзию, будто в глазах профессора пляшут маленькие огоньки. — Я слышал, что Вы проявляете интерес к алхимии, — сказал он наконец. — Искусство древнее, коварное и, если позволите, не всегда благодарное. — Я изучаю не бессмертие, — мягко возразила Эрика. — А жизнь. Её суть, ритм, причину. Почему время старит тела, но иногда щадит души. Почему одни угасают быстро, а другие живут, будто питаются самой вечностью. Дамблдор улыбнулся уголком губ. — Вы хотите остановить время? — Нет. Лишь немного его обмануть. Он посмотрел на неё с тем особым вниманием, от которого невозможно было укрыться. — Вы удивительно честны для человека, чьи глаза умеют лгать, — произнёс он тихо. — Знаете, мисс Дагворт-Грейнджер, алхимия Фламеля не в том, чтобы жить вечно. Его секрет — в понимании, что вечность не в теле, а в том, что человек оставляет после себя. Эрика задумалась. — Возможно, но ведь он всё ещё жив. — Возможно, — мягко ответил Дамблдор. — А может быть, это лишь легенда, питающая веру тех, кто слишком боится конца. Они долго говорили. О времени, о жизни, о том, что знание — не всегда благо. Его слова были как туман: кажущиеся простыми, но скрывающие глубину. И чем дольше она слушала, тем больше понимала, что он знает о ней больше, чем должен. — Скажите, профессор, — наконец спросила она, — если бы у Вас была возможность продлить жизнь тому, кто Вам дорог, сделали бы Вы это? Он поднял взгляд, и в нём было столько света, что Эрика едва не отвела глаза. — Я бы подумал, ради чего, — сказал он просто. — Иногда, пытаясь удержать жизнь, мы теряем то, ради чего она стоит. Когда он ушёл, Эрика ещё долго стояла у камина, вглядываясь в остывающее пламя. Его слова звучали в голове — мягко, но непреклонно. И всё же, несмотря на сомнения, она знала: от своей идеи не откажется. Пусть даже путь её будет опасен. Прошло несколько дней после разговора с профессором Дамблдором. Эрика не ждала скорого ответа — слишком многое требовало размышлений, слишком хрупка была сама тема. И потому, когда в полдень на стол уронила мягкий шелест тонкого конверта, она едва не пролила чернила. Почерк был узнаваем. «Мисс Дагворт-Грейнджер, Ваши слова не оставили меня равнодушным. Я говорил о Вас с моим старым другом — господином Фламелем. Он изъявил желание познакомиться с Вами лично. Если Вас не пугает скромность нашего дома, буду рад принять Вас завтра вечером. — Альбус Дамблдор». Эрика перечитала письмо дважды, прежде чем позволила себе лёгкую улыбку. Фламель. Тот самый человек, чьё имя обросло легендами. На следующий вечер она стояла у порога небольшого, но удивительно уютного дома в самом сердце Годриковой впадины. Из трубы поднимался дым, пахло свежим хлебом и мятой. На мгновение Эрика подумала, что ошиблась адресом — слишком просто, слишком по-домашнему для великого чародея. Дверь открыл сам Дамблдор — без мантии, в мягком жилете, с книгой под мышкой и улыбкой, от которой утихала любая неловкость. — Мисс Дагворт-Грейнджер, рад видеть Вас, — сказал он с лёгким поклоном. — Прошу, входите. Осторожнее, у нас кошка считает себя хозяйкой дома. Эрика прошла внутрь. Тепло, запах воска и жасмина, мягкий свет от десятков свечей. В гостиной у камина сидели двое. Один — седовласый мужчина с ясными глазами и лицом, излучающим спокойствие. Другой — женщина в старинном платье, с живыми, проницательными глазами. — Позвольте представить, — сказал Дамблдор, — господин Николас Фламель и мадам Батильда Бэгшот. — Батильда Бэгшот? — Эрика не удержалась. — Автор «Истории магии»? Старушка добродушно улыбнулась. — Когда-то да, дитя моё. Сейчас я больше читаю, чем пишу. Но приятно знать, что кто-то ещё помнит старые книги. Фламель поднялся, поклонился Эрике и жестом предложил сесть. — Альбус говорил, что у нас будет весьма интересная собеседница. И, глядя на Вас, я склонен ему верить. Разговор начался неспешно. Они обсуждали теории зелий, свойства редких ингредиентов, природу магического истощения. Эрика говорила тихо, но уверенно, и вскоре старшие маги слушали её с неподдельным вниманием. Батильда улыбалась. — Вы удивительны, мисс Дагворт-Грейнджер. Обучались в Хогвартсе? — На дому, — ответила Эрика. — Отец считал, что школа отвлекает от сути. Фламель рассмеялся мягко, почти с нежностью. — И всё же, иногда именно шум мира даёт уму нужное эхо. Но, признаться, Ваша подготовка впечатляет. Некоторое время он молчал, словно что-то взвешивая. Потом сказал: — Простите мою прямоту, но… та формула, что легла в основу недавнего зелья, используемого Министерством для лечения последствий Круциатуса… оно ведь — Ваше творение, не так ли? Воздух в комнате стал плотнее. Дамблдор только слегка опустил взгляд, будто знал, что последует. Эрика медленно вдохнула. — Да, — ответила она наконец. — Моё. Тишина длилась недолго, но она успела ощутить, как сильно колотится сердце. Батильда первой нарушила молчание: — И Вы решили остаться в тени? — Я не ищу славы, мадам, — спокойно сказала Эрика. — Мне достаточно знать, что помогла. Мир слишком жесток, чтобы позволять таким формулам стать оружием. Фламель кивнул. — Благородно. И мудро. — Он посмотрел на неё с любопытством. — Но подозреваю, что это не единственный Ваш секрет. Эрика колебалась, но, глядя в их глаза — тёплые, понимающие, лишённые осуждения, — решилась. — Я создала ещё одно зелье, — произнесла она тихо. — Оно позволяет обмануть Сыворотку правды. Батильда слегка ахнула, но Фламель лишь приподнял брови. — Вы осознаёте, какую силу держали в руках? — Осознавала. Именно поэтому я уничтожила все записи. Формула осталась только здесь, — она коснулась виска. — Иногда знание опаснее проклятия. Дамблдор улыбнулся уголком губ. — И всё же, Вы — истинный алхимик, мисс Дагворт-Грейнджер. Не тот, кто ищет золото, а тот, кто ищет равновесие. Фламель тихо добавил: — Я рад, что встречаю Вас. В Вас живёт искра старого мира — того, где магия была поиском смысла, а не силы. Берегите её. Эрика впервые за долгое время позволила себе улыбнуться по-настоящему. Этот вечер, наполненный запахом воска, звоном чашек и мерцанием огня, навсегда останется в её памяти. Когда она покидала дом Дамблдоров, снег уже ложился мягкими хлопьями на землю. Она не знала, что именно изменилось, но знала точно: с этого вечера её путь обретает новое направление. Весна пришла в поместье Дагвортов не вдруг, а постепенно — сначала лёгким теплом в воздухе, потом мягким блеском на подоконниках лаборатории. Сад ожил — под окнами зацвели нарциссы, в пруду зазвучала вода, и даже старые дубы, казалось, шептали о новом дыхании мира. Но Эрика не замечала весны. Для неё всё вокруг существовало лишь как отражение света на колбах и кристаллах. Она шла по тропе, что уже невозможно было свернуть: зелье молодости. Дни тянулись один за другим, похожие на прозрачные капли, скатывающиеся по стеклу. С каждым утром она вносила новые правки в формулу — меняла соотношения, заменяла ингредиенты, добавляла редкие травы, привезённые из Тибета, или кристаллы, что можно было достать лишь через старые связи отца. Она пробовала зелье на себе. Сначала — крошечные дозы, потом чуть больше. Магия действовала мягко, почти ласково, окутывая тело теплом. Эрика чувствовала, как внутри пробуждается сила, будто кровь течёт быстрее, разум проясняется, сердце бьётся ровнее. Но с каждым днём происходило нечто странное. В зеркале, среди отблесков зелий и огня, она замечала перемены. Сначала — едва уловимые. Один локон стал светлее, будто поймал солнечный луч. Потом другой. Через неделю в волосах появились золотистые пряди, а к маю её каштановые волосы превратились в светло-медовые, сияющие в лучах пламени, словно впитавшие в себя само солнце. Она не испугалась. Скорее — насторожилась. Магия изменила не только тело, но и ауру, и это чувствовалось. Эльфы, проходя мимо, опускали глаза ниже обычного. Иногда при взгляде в зеркало она ловила себя на мысли, что глаза стали чуть ярче, взгляд — острее, кожа — светлее, как у тех, кто слишком долго живёт под чарами. Письма стали её единственной связью с внешним миром. Фламель писал регулярно, аккуратным почерком, пахнущим лавандой и пылью старых библиотек: Ma chère Érika, Вы идёте слишком быстро, но, признаюсь, я восхищён. Следите за изменениями — тело редко обманывает нас. Оно говорит первее, чем разум. Она отвечала ему сдержанно, но искренне: «Дорогой господин Фламель, вы правы. Что-то происходит. Я не чувствую усталости. Сплю всё меньше, думаю всё быстрее. Иногда кажется, будто сама природа шепчет формулы, когда я дышу весенним воздухом.» Иногда письма приходили и от Дамблдора. Он писал реже, но глубже — загадками, как человек, что видит дальше, чем остальные. «Мисс Дагворт-Грейнджер, осторожнее с границами. Иногда мы думаем, что продлеваем жизнь — но лишь учим смерть терпению.» Она перечитывала его слова по нескольку раз, но не могла остановиться. Любопытство в ней всегда было сильнее страха. И всё же, самые тёплые письма приходили от Батильды Бэгшот. Старушка писала размашисто, чернила иногда растекались, но каждое слово было пропитано участием: «Милая девочка, я горжусь тобой. Не бойся света, что исходит из твоих рук. Но не дай ему заслонить тебе солнце. Молодость — не в коже, а в душе. Береги её.» Эрика хранила эти письма в ящике, перевязанные тонкой серебряной лентой. Иногда, когда вечерний свет падал на лабораторный стол, она раскладывала их перед собой — как напоминание, что где-то там, за пределами формул и пузырей, ещё есть мир, где живут люди, а не только алхимия. Весной воздух в поместье стал иным — словно наполнился тихой магией, исходящей от неё самой. Иногда Гектор Дагворт-Грейнджер, проходя мимо лаборатории, останавливался у двери, чувствуя странное покалывание в воздухе. Но, как и прежде, не входил — он уважал границы дочери, даже если не понимал, чем именно она занимается. А Эрика всё шла дальше. Она чувствовала, что близка к разгадке. Что где-то, за гранью света и стекла, кроется формула, способная обмануть саму природу. И каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, она смотрела в зеркало и тихо шептала: — Ещё немного… И в глубине её глаз отражалось пламя — золотое, как сама весна, но с холодным отблеском вечности.