Crimson Rivers \ Багровые Реки

Аберфорт — человек предельно практичный, но вместе с тем и гордый, и он это знает. Именно поэтому он оказался там, где он есть сейчас. В Шестом дистрикте — родился, вырос, и остался один. Быть мэром дистрикта оказалось совсем не тем, чего он ожидал, когда рвался к этой должности, когтями вцепляясь в каждую возможность, решив во что бы то ни стало пробиться достаточно высоко, чтобы иметь реальную силу что-то изменить. А в итоге он добрался и понял, что менять, по сути, нечего. Иногда это жжет его изнутри, ведь Альбус оказался прав. И все же Аберфорт не может отрицать: о своем доме, о своем районе он заботился, как только мог. Всегда приходилось балансировать на грани между требованиями Святых и нуждами простых людей. Постоянное жонглирование тем какие правила можно слегка нарушить, а какие нужно держать в железной хватке. Он знает, что люди в Шестом дистрикте его уважают — и Авроры, и обычные жители. Знает и то, насколько хрупко это уважение, ведь стоит только Святым прижать всех к стенке, и у него не найдется выхода. Десятилетиями, почти всю жизнь он ходил по лезвию, стараясь не завалиться ни в одну из сторон, а теперь выбора у него нет. Это рука Альбуса, несомненно. Аберфорт не дурак, он прекрасно понимает, что брат дергает за ниточки, толкает все к войне. Пытается искупить старые ошибки… совершая новые. Тяжело вздохнув, Аберфорт залпом осушает стакан виски, позволяя жгучему теплу разлиться по груди. Его взгляд останавливается на телефоне, лежащем на столе. Телефон этот когда-то оставил ему Аластор Грюм — еще тогда, много лет назад, когда проезжал Шестой дистрикт с Туром победителей своего трибута. В конверте вместе с телефоном лежало короткое, сухое письмо. Телефон, которым Аберфорт так ни разу и не воспользовался. Последние полгода мысль позвонить в голову приходила часто. Позвонить Альбусу и сказать: «Хватит. Что бы ты там ни затеял — остановись. Просто, ради всего, положи этому конец». Тем временем по дистриктам росло число смертей — бунты, восстания, убийства за мелочи, стычки с аврорами. Люди, люди, люди… Неужели Альбус не думает о людях? Неужели не видит, что сам помогает разрастаться этому мясорубочному безумию? Шестой дистрикт держится на грани, напряжение сгущается с каждым днем, особенно после Квартального Мемориала. С момента Жатвы все только обострилось: жители своими глазами видели восстание, и теперь ясно, что его уже не остановить, достаточно одного толчка. Аберфорт знает, каким именно он будет, и знает, что предотвратить это не сможет. Столько лет он оберегал этот дистрикт. Завтра — не убережет. Потому что завтра, на следующий день после объявления, Юфимию Поттер выведут на площадь и публично изобьют. И никто не сможет этого избежать, потому что явка обязательна. Даже он. Даже ему придется стоять там и смотреть. Аберфорт не хочет видеть, не хочет смотреть. Он не хочет помнить. С тех пор, как он стал мэром, в Шестом дистрикте не использовали столб позора. Последний, кого он помнит на этом месте, был Альбус. Аберфорт не хочет повторения, но сделать ничего не может. Хотя… Хотя он может кое-что сделать. Должен кое-что сделать, потому что он знает свой народ. Знает, что едва Юфимию выведут на площадь, то вспыхнет бунт, и дороги назад уже не будет. Сколько он себя помнит, одно всегда объединяло всех жителей Шестого дистрикта — яростная, несгибаемая преданность. Поставив стакан, Аберфорт горько проглатывает собственную гордость и берет телефон. Телефон звонит всего дважды, прежде чем его поднимают, словно и не прошло почти пятьдесяти лет. Голос Альбуса мягок, невероятно мягок, когда линия щелкает, и он негромко говорит: — Аберфорт. Аберфорт бессильно зажмуривает глаза, потому что прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как они с Альбусом разговаривали. И даже теперь, столько лет спустя, в ушах у него все еще звучит один из их давних споров. Я делаю это ради Арианы! — кричит тогда Альбус. Это твоя вина, что она мертва! — кричит в ответ Аберфорт. Теперь, после всего, Аберфорт замечает, что сила из голоса брата ушла. Он звучит… старым. Конечно, звучит, ведь он уже не юноша двадцати лет. Он уже не тот яркий, сияющий старший брат, на которого Аберфорт когда-то смотрел снизу вверх. Теперь это чужой человек, увядший голос в телефонной трубке, постаревший и все же по-прежнему полный любви. И преданности. Так много преданности — даже сейчас. В этом всегда заключалась беда Альбуса, в его цепкой верности и в том, как она проявляется, когда он сталкивается с потерями, с пятнами собственных ошибок. Люди в Шестом дистрикте не понимают: такая преданность способна вести по темному пути, с которого уже нет дороги назад. Правосудие становится местью, месть превращается в точку невозврата. Альбус пересек ее давно, эту точку невозврата. Он укрепил ее в тот самый миг, когда убил Гриндевальда. Аберфорт умолял его этого не делать. Но на самом деле он умолял не уходить, он сам тогда не понимал этого, но именно об этом он просил. Альбус все равно ушел, и все же он здесь. Мгновенно. Без вопросов. Он берет трубку, и это нелепо, но Аберфорт знает, что даже после всего, даже теперь, Альбус поступает так, как поступал всегда. — Альбус, — глухо говорит он, прижимая ко лбу дрожащую ладонь, — мне… нужна твоя помощь. И хотя голос изменился, и время, конечно, стирает больше, чем Аберфорт способен представить, Альбус все же делает то, что всегда делал как старший брат. Без колебаний, без заминки он отвечает: — Она у тебя есть. ~•~ Доркас весь день борется сама с собой, не зная, как ей уговорить Марлин на это, но понимая, что способ нужно найти во что бы то ни стало. Каждая мысль, каждый план, что приходили ей в голову, теперь кажутся глупыми, и в итоге у нее вовсе нет никакого плана. И все же вот она здесь. Вздохнув, Доркас с грустью качает головой, прежде чем поднять руку и постучать, стараясь не обращать внимания на тяжелый гул сердца в груди. Проходит примерно минута, и она слышит приближающиеся шаги — тихие, но отчетливые. От этого ее тело мгновенно напрягается в ожидании. Когда дверь распахивается, Доркас моргает от неожиданности: перед ней стоит Эммелина Вэнс в одном лишь шелковом халате, небрежно перехваченным поясом. И тут же в голове у Доркас возникает мысль: может, она ошиблась этажом? Нажала не ту кнопку в лифте? Хотя ей казалось, что она пришла по правильному адресу. — О. Прости, — вырывается у нее автоматически. — Я думала… то есть, кажется, я ошиблась дверью. Эм, я тогда… — Доркас, здравствуй, — перебивает ее Эммелина, уголки губ у нее подрагивают. — Ты ищешь Марлин? Если да, то ты правильно пришла. Доркас смотрит на нее, мысли на секунду встают. Ошибиться тут невозможно, потому что вид Эммелины говорит сам за себя. К тому же Доркас прекрасно видит, что под халатом на ней, мягко говоря, ничего нет, и это очевидно по тому, как он завязан. Саму Эммелину это, похоже, ничуть не смущает. — Эм, кто там у…? — начинает Марлин, но обрывается, когда замечает Доркас за плечом Эммелины. На долю секунды ее губы приоткрываются, глаза загораются, и так же быстро все это гаснет, прежде чем Доркас успевает насладиться этим зрелищем. На Марлин тот же шелковый халат, и под ним она столь же откровенно обнажена, будто лишь накинула его, чтобы выйти к двери. — Ладно, я оденусь и пойду, — заявляет Эммелина, бросая на Марлин взгляд, в котором слишком ясно читается веселье, и едва заметно улыбается. Марлин одаривает ее острым взглядом. — Тебе совсем не обязательно… — Я все равно собиралась посмотреть, кто пришел на тренировку, а раз уж ты ленишься и не хочешь со мной, то пойду сама, — спокойно перебивает Эммелина. После этого разворачивается и исчезает в глубине квартиры. — Точно. Спасибо, Эм, — сквозь зубы бурчит Марлин, затем тяжело вздыхает и оборачивается к Доркас, которая изо всех сил старается сохранять нейтральное выражение лица. — Чего ты хочешь, Доркас? — Я хотела поговорить с тобой, — отвечает Доркас сухо. — А у меня такого желания нет, — отрезает Марлин резким тоном. Доркас дергает плечами, пытаясь хоть немного снять напряжение. — Ладно, скажу иначе. Мне нужно сказать тебе кое-что. Это важно. — Да ну, — Марлин фыркает, поднимает руку, чтобы почесать бровь, и кривит лицо. — По-моему, уже слишком поздно для этого, Доркас. — Может, ты перестанешь зацикливаться на себе хотя бы на пять гребаных минут? — срывается Доркас. — Я пришла не для того, чтобы пасть к твоим ногам и… и… Марлин приподнимает бровь, когда Доркас запинается, потому что она и правда пала бы к ногам Марлин прямо сейчас, если бы та этого захотела. Их отношения на самом деле мало меняются. От просто секса, к друзьям, и дальше к незнакомцам — и все это время Доркас хочет большего. Она все еще хочет большего, но она здесь не поэтому, и все же ей стоит только слово услышать, и она опустится на колени. Всего одно слово — и этого достаточно. — Всего пять минут, — шепчет Доркас. — Пожалуйста. Марлин долго изучает ее в напряженной тишине, потом сжимает губы в тонкую линию, отворачивается со вздохом и отходит в сторону. — Ладно. Заходи. Доркас проходит вперед, хотя в дверях все-таки замедляется, останавливается в тот момент, когда оказывается рядом с Марлин, так близко, что могла бы протянуть руку и коснуться. Она не в силах удержаться, задерживается на месте и встречает ее взгляд, они замирают друг против друга, и миг этот набирает тяжесть с каждой секундой, натягиваясь напряжением. С каждым ударом сердца Доркас дышать становится труднее, будто весь воздух в комнате вытягивается наружу какой-то чертовой соломинкой. Марлин вцепляется рукой в дверную ручку так, словно душит ее, и неужели ей тоже стоит огромного труда удерживать расстояние? Неужели она тоже хочет растворить его, сойтись в столкновении жара и искр, чтобы сгореть вместе? Черт, Доркас надеется на это. — Ну, я тогда пойду, — объявляет Эммелина, прочищая горло, и обе резко оборачиваются к ней. Лицо Марлин наливается красным, и она выглядит чертовски раздраженной из-за этого. Доркас хочется провести языком по шраму на ее шее, ощутить тепло кожи у себя между зубами. Эммелина же явно веселится, проскальзывая мимо них, задерживаясь лишь затем, чтобы одарить обеих широкой ухмылкой, выдергивает дверь из руки Марлин, захлопывая ее за собой и смеясь на ходу. — Чаю? — предлагает Марлин, напряженная до предела, будто готовится к сражению или уже ведет его внутри себя. Челюсть у нее сжата, когда она разворачивается и идет на кухню, не дожидаясь ответа. Доркас идет следом, и просто… просто не может удержаться. Это как оголенный нерв в зубе — пока не вылечишь, все время возвращаешься обратно к боли. — Ну и подруга у тебя, да? — Господи, да что за чушь, — бормочет Марлин, резко оборачиваясь и глядя на нее с явным недоумением. — Серьезно, Доркас? — Что? Я просто говорю. Это ты сама утверждала, что между вами ничего такого, так я и… — Да, ну это было тогда, а сейчас по-другому. Тебе-то что? И вообще, с какой стати это твое дело? — Ни с какой, — признает Доркас, кривясь, скрещивает руки на груди и опирается о столешницу, поджав губы. — Но стоит ли тебе этим заниматься? Я имею в виду, она ведь… тоже трибут, Марлин. Что, если… вы собираетесь… Марлин тяжело вздыхает и с силой ставит чайник на плиту, так что Доркас моментально замолкает. — Раз уж ты, блядь, такая любопытная, скажу прямо: между нами ничего нет. Мы друзья, которым просто сегодня захотелось потрахаться. Она оказалась первой, кто постучал в мою дверь. — А если бы я пришла чуть раньше? — спрашивает Доркас, украдкой глядя на нее, не в силах удержаться. Ей так отчаянно нужно услышать ответ, что ни о чем другом она уже и думать не может. — Но ты же не пришла, — бурчит Марлин, отводя взгляд. — А если бы пришла? — Но ведь не пришла. Доркас сглатывает. — Я хотела. Просто слишком долго тянула. Я… — Опоздала, — перебивает ее Марлин, снова встречаясь с ней глазами. — Слишком поздно. Ты ведь всегда такая, правда? — Марлин… — мягко произносит Доркас. Марлин прочищает горло, тянется за чашками. — В любом случае, мне тогда был нужен друг. А ты им уже давно не являешься. Так что неважно, пришла ты или нет. — Послушай, я понимаю, что ты злишься… — Я не злюсь. Доркас фыркает. — Да ты же явно… — Ладно, да, я злюсь, — резко обрывает Марлин, ставит ладонь на столешницу и поворачивается к ней лицом, глаза сверкают. — И черт с ним. Через неделю меня, скорее всего, уже не будет в живых, так что да, я злюсь. Я злюсь, потому что никак не могу… как бы я ни старалась, я не могу выбросить тебя из головы, понимаешь? Я не могу. Я не знаю, что ты со мной сделала, но я хочу тебя так сильно, что едва выдерживаю твое присутствие. Я злюсь, потому что ты здесь. Так что скажи уже, зачем пришла, и уходи. — Я никогда не дарила Лили кольцо, — вырывается у Доркас. Она замирает в тот же миг, как слова срываются с губ. Это совсем не то, что она собиралась сказать… но уже поздно. Марлин смотрит на нее. — Ты спрашивала, чем отличаются мои отношения с тобой от всего остального. Лили — моя подруга. Да, подруга. Но это было другое. Всегда было другое. — Лили… — тихо повторяет Марлин, перекатывая имя на языке, будто пробует его на вкус. Она выглядит так, словно хочет прожевать это слово и выплюнуть. И от этого она кажется еще более притягательной. — Красивое имя. — Она знает о тебе, — шепчет Доркас. Марлин выпрямляется, полностью забыв о чае — плиту она даже не включила. — Правда? И что именно она знает? — Если мне повезло, то примерно то же, что Эммелина знает обо мне, — отвечает Доркас. Потому что если Эммелина для Марлин то же, что Лили для нее самой, то ее полные тайного веселья и понимания взгляды становятся объяснимы. Лили бы вела себя точно так же. — Ты… ты только все путаешь, — хрипло говорит Марлин, зажмуривая глаза. — Это нечестно, Доркас. Особенно сейчас. Через три дня я буду на арене. Так что если у тебя есть какая-то цель, то говори быстрее. — Послушай меня, — горячо шепчет Доркас, делая шаг вперед и хватая Марлин за руки. Та мгновенно замирает, резко втягивает воздух, когда ее пальцы скользят вниз, к запястьям Марлин, мягко обхватывают их. — Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня. Хорошо? Марлин встречает ее взгляд и хрипло спрашивает: — Что? — Я хочу, чтобы ты надела это. И носила даже на арене. Не снимала и не теряла ни при каких обстоятельствах, — говорит Доркас, опуская ее руки ниже, удерживая пальцы Марлин и надевая кольцо ей на большой палец. Марлин дергается, тяжело сглатывает и бросает взгляд вниз. — Ты что, издеваешься? — шипит она, и когда поднимает голову, глаза у нее пылают. — Прошу тебя. Сделай это ради меня, ладно? Поверь мне. — Доркас сжимает ее руки, не отводя взгляда. — Мне нужно, чтобы ты поверила. — Ты не дала мне ни одной причины доверять тебе, Доркас, — холодно произносит Марлин, ноздри ее дрожат. Доркас осторожно кивает. — Я знаю. Но все равно, ты веришь? — Каким-то, блядь, чудом, по какой-то идиотской причине, я и правда верю, — выпаливает Марлин, сверкая глазами. — И это бесит меня. Ты бесишь меня. — Пока ты будешь носить кольцо — злись сколько угодно, — прямо отвечает Доркас. Марлин презрительно фыркает. — Твои пять минут вышли. — Вышли? — тихо переспрашивает Доркас, удерживая ее взгляд. — Убирайся, — резко бросает Марлин. — Да пошла ты, — огрызается Доркас, такая же горячая, злая, отчаянная и… жаждущая. Она хочет. Хочет так сильно, хочет большего, хочет… Марлин издает сдавленный яростный звук, рывком тянется, хватает ее за шею и втягивает в грубый поцелуй, с разомкнутыми губами, и это — все. Это сразу становится главным, единственным. Пусть хоть за дверью разразится война — Доркас все равно останется здесь, вот так, с Марлин. Как только их губы соприкасаются, все условности исчезают. Доркас толкает Марлин назад, к столешнице, подхватывает ее, помогая забраться повыше, в то время как Марлин спешно откидывается на поверхность и раздвигает ноги, втягивая ее между собой. Доркас готова, но сжимает ладонями ее бедра и останавливается, что совсем не нравится Марлин — та дергает ее к себе нетерпеливо. — Подожди… нет, стой. Я не… то есть, это ведь не только твой номер, Марлин. Где твой наставник? Другой трибут? Слуга? Мы не можем… здесь, — задыхается Доркас. — Их нет, нет, все ушли. Здесь только я и ты, — торопливо выдыхает Марлин, грудь у нее ходит ходуном, глаза лихорадочные. — Мы можем делать это здесь. Мы точно будем делать это здесь. Иди ко мне. И Доркас идет. Конечно идет. Как она может не идти? Без лишних слов она начинает торопливо снимать кольца с руки, и каждый металлический звон о столешницу заставляет Марлин стонать. Марлин тянется и снова целует ее, и стоит только руке Доркас освободиться, как она дергает за узел на поясе ее халата, и тот тут же распахивается. Рука скользит по внутренней стороне бедра, пользуясь открывшимся доступом. Губы Марлин размыкаются в беззвучном стоне, дыхание вырывается рывками, пальцы вцепляются в ее бедро и плечо, держат крепко, словно в последнем упоре. Доркас чувствует дрожь, проходящую по ее телу, и выгибает язык в глубине ее рта, довольно гудя, когда Марлин отвечает на поцелуй с яростью, с зубами и языком, с отчаянной жадностью. Это полный хаос от начала до конца — смесь жара, злости и желания, расплескивающаяся вокруг. Они ничего не замечают, и десятки вещей падают с грохотом на пол от их резких движений, но им нет дела. Угол неудобный, да, но остановиться они уже не могут, и Доркас находит способ. Голова Марлин запрокидывается назад, и Доркас тут же прижимается к ее шее, оставляет следы зубами, ощущает шрам под языком. Марлин цепляется в нее, раздвигает ноги шире, и это только облегчает движение — дает больше простора, больше ритма. — О, черт… — Марлин захлебывается, ее ладонь с плеча Доркас взлетает вверх, сжимает ее за шею, прямо под косами, ногти вонзаются в кожу так, что жжет, но Доркас все равно все равно, она даже рада, и уверена — Марлин сама толком не осознает, что делает, слишком увлечена, чтобы думать. И это хорошо. Все это, все, черт возьми, хорошо. — Да, да, да, да-да-да… Одобрительные возгласы Марлин становятся все выше и пронзительнее, и проходит совсем немного времени, прежде чем ее тело напрягается до предела, а изо рта срывается смесь имени Доркас и поистине впечатляющих проклятий. Ее спина выгибается дугой — тоже немалое достижение, учитывая их положение. Она почти соскальзывает с края столешницы и наверняка упала бы, если бы Доркас не прижала ее, удерживая на месте, не останавливаясь и не замедляясь, пока Марлин, обессилев, не остается только задыхаться и дрожать в ее руках. Доркас ждет, пока та откидывается назад, тяжело дыша, и с каким-то тайным удовольствием замечает, как трясутся ее ноги, опускаясь чуть ниже, будто силы на мгновение совсем покидают ее. Марлин просто лежит, закрыв глаза, лицо залито румянцем. Она выглядит порочной и восхитительной, раскинувшись на столешнице с распахнутым халатом. Доркас стоит рядом и смотрит. Когда веки Марлин дрожат и приоткрываются, Доркас склоняется, чтобы быстро поцеловать ее, зная, что та любит делать это заранее, особенно в такие моменты — когда расслаблена, уязвима, — иначе она просто замкнется вновь. — Все в порядке? — спрашивает Доркас, отстраняясь. — Да, я… да, — бормочет Марлин. Доркас вглядывается в ее лицо и тихо произносит: — Ты вообще в порядке? — Ты имеешь в виду выпивку? — Ну… и это тоже. Но вообще я о тебе. Марлин прочищает горло и медленно приподнимается, усаживаясь, накидывает халат, но не завязывает. — Да, я… ну, мама помогла мне завязать. Папа выбросил все спиртное из дома и пригрозил каждому, кто рискнет продать мне хоть каплю. Так что продавать перестали. Но у меня все равно был тайник. Один. И я не смогла… не знаю почему, но не смогла избавиться от него. Просто приходила, смотрела на него и позволяла ему, как будто, издеваться надо мной. Каждый день боролась с соблазном, потому что… потому что мне нужно было с чем-то бороться. — Но все равно хорошо, что ты попросила о помощи, — говорит Доркас. — Может быть. Но я… я сорвалась, — отвечает Марлин, кривясь и отводя глаза. — У меня ведь был тайник, и в ночь объявления Квартального Мемориала я сразу к нему и пошла. Тогда и поняла, что берегла его на случай, если прижмет. Получалось, я боролась, да только не за то. Доркас тяжело вздыхает. — Марлин, ты делала все, что могла. И это все, что можно требовать от себя. Срыв не делает тебя плохим человеком. Это не значит, что ты провалилась. Ты человек, и такое случается. — Наверное, это было неизбежно. Я ведь только узнала, что возвращаюсь обратно. Но все равно жалею. А во второй раз отрезветь было сущим адом, — ворчит Марлин. — Но мне повезло. Рядом были родители, тетя с дядей, кузен. В общем, у меня была поддержка, и я благодарна. Потому что хочу вернуться на арену с ясной головой. Хочу пойти туда собой, а не той, кем пыталась быть ради Святых — Я горжусь тобой, — шепчет Доркас. Марлин с трудом сглатывает. — Я тоже собой горжусь. — И правильно. Так и должно быть, — твердо отвечает Доркас, наклоняясь, чтобы обнять ее за спину и притянуть ближе. Марлин тихо вздыхает и тает в ее руках. Какое-то время они просто сидят так, молча. Потом Марлин отталкивает ее и запускает пальцы в ее волосы. — Этого не должно было случиться. Черт… — сипло произносит она. — Да пошла ты. Серьезно. Просто… просто пошла ты, вот честно. Черт возьми. — Марлин… — Уходи. Просто уходи к черту, Доркас. Отступив назад, Доркас колеблется, сглатывает. — Пообещай, что будешь носить кольцо. — Обещаю, что буду носить твое дурацкое кольцо, — ворчит Марлин, хмурясь и отводя взгляд. — Спасибо. — Доркас медлит, потом снова делает шаг вперед, касается ее лица ладонью и наклоняется, чтобы коснуться щекой ее щеки легким поцелуем. Глаза Марлин дрожат и закрываются, она выдыхает прерывисто, потом сама тянется навстречу, прижимая висок к ее лбу. Доркас тоже закрывает глаза. — Знаешь, ты будешь моей последней мыслью, — шепчет Марлин. — Перед смертью. Это будешь ты. Я точно знаю. Доркас дышит — вдох, выдох — и борется с жгучим желанием прижать ее к себе и увести. Выкрасть. Вывести всех отсюда, довести до Феникса. Она хочет, до боли хочет. Но у нее нет ни времени, ни сил, ни поддержки, чтобы провернуть такое. Их убьют еще до того, как они сделают шаг за порог. Ей нужно уйти. Она обязана уйти, потому что у нее есть всего один шанс сделать то единственное, что еще возможно. Дел невпроворот, времени в обрез, но ради Марлин она это сделает. Чего бы ни стоило, она доведет все до конца. Странное время, чтобы понять: она утонула в любви по горло и уже не всплывет. Но после всех этих попыток сопротивляться, после решимости держать приоритеты в узде — вот она, здесь. Теперь все, абсолютно все ради Марлин. — Не умирай, — выдыхает Доркас, отстраняясь, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — Что бы ни случилось, не снимай кольцо и, ради всего святого, не умирай. Марлин дарит ей печальную улыбку и шепчет: — Я постараюсь. ~•~ — Эванс, готовься, у нас задание! — зовет Кингсли, колотя кулаком в дверь Лили раз за разом. Голова Лили выныривает из-под бедер Эмбер, и, проигнорировав ее стон, она быстро вскакивает на ноги и кричит: — Задание? Правда?! — У тебя две минуты! — сообщает Кингсли. — Серьезно? Сейчас? — стонет Эмбер. — Прости, — бросает Лили рассеянно, уже роясь в шкафу в поисках формы, которую ей выдали специально для заданий, хоть надеть ее до этого момента ни разу не пришлось. Эмбер зарывается лицом в подушку Лили и издает приглушенный стон, отчего та морщится. — Эй, я знаю, это отстой, но я правда должна идти. Потом… потом я все компенсирую. Эмбер в ответ издает только новые звуки раздражения. Лили приходится быстро одеться и, по пути к двери, наклониться для скорого поцелуя, отрывая себя силой, когда Эмбер делает все возможное, чтобы затащить ее обратно в постель. Лили проскальзывает наружу, прикрывая проем, чтобы сохранить честь Эмбер, хотя Кингсли туда даже не смотрит. — Следуй за мной, — говорит он и ведет ее прочь. Лили чувствует, как нервы клубком переплетаются внутри — смесь страха и возбуждения. Год, по сути, она тренировалась ради этого момента, и вот теперь ее допускают к миссиям. Готова ли она? Ей кажется, что готова. Верхний уровень Феникса самый охраняемый — это единственный путь внутрь и наружу, если не считать вентиляцию. Там огромный ангар, отданный под вертолеты и авианосцы, украденные, собранные — или и то и другое сразу. Но используют их редко: Орден действует тихо, а такое привлекло бы слишком много внимания. Летать почти никто не учится, ведь эту работу считают легкой. Сибилла, обычно с широкой ухмылкой, вечно твердит, что именно поэтому ее и выбрала. И, несмотря на подготовку, она еще ни разу не поднималась в воздух. Лили это кажется ужасно смешным. Большая часть активности на верхнем уровне сосредоточена у поезда, который, насколько Лили известно, является обычным транспортом для миссий: он под землей, вне сетей. По этому пути можно попасть и в дистрикты, и в Святыню — сеть станций протянута глубоко под землей. Вести поезд умеют почти все. Даже Лили может. — Так, инструктаж. Все собрались, — зовет Кингсли, хлопая в ладони. Лили встает в формирующуюся группу, сердце бешено колотится, внимание обострено. — Место операции — Шестой дистрикт. У нас есть сведения о возможном бунте, так что на этот раз мы выдвигаемся заранее. Цели для эвакуации: Юфимия и Флимонт Поттеры. Мы не покидаем дистрикт, пока оба они не будут в пути к Фениксу. Все ясно? — А если они мертвы? — спрашивает кто-то. — Тогда забираем тела, если это вообще возможно, — сухо отвечает Кингсли. — Как обычно, у нас две группы. Группа А входит в дистрикт, группа Б остается в точке сбора. В каждой группе есть старший, дающий приказы: я — для группы А, Боунс — для группы Б. У каждой группы есть свой медик, на случай, если придется оказать первую помощь. Наши цели это приоритет, перед любыми другими. У каждой группы есть стрелки, чья основная задача это прикрытие, оборона и помощь в трудных ситуациях. Оружие будет у всех, но пользоваться им без конца не выйдет, и оружия у врага будет больше, чем у нас. — Группа Б, мы не двигаемся с места, пока у нас не будет Юфимии и Флимонта Поттеров, — объявляет Эдгар. — Держим позицию и регулярно проверяем периметр на случай отставших. — К слову об отставших, — продолжает Кингсли. — Наши цели — в первую очередь. Группа А может направлять людей в точку сбора, но не тратьте на это время без острой необходимости. Не останавливайтесь, чтобы сопровождать их. Люди будут ранены, в опасности, им понадобится помощь, но вы не можете ее оказывать, пока цели не найдены. У Лили пересыхает во рту. Она ведь медик. Как, черт возьми, ей удержаться и не кинуться помогать? А если… а если дети? Что, если она сможет спасти… — Вероятнее всего, в поле нам придется разделиться, — продолжает Кингсли, доставая из ящика небольшие устройства с клавиатурой и передавая их. — Поэтому вас и учили кодам. Вы их знаете. Пользуйтесь ими для связи. Как только цели будут у нас, отправляйте правильный код, и остальные услышат сигнал на своем устройстве. Это будет означать, что теперь мы можем помогать другим. Лили принимает из рук свое устройство. Она его терпеть не может, если честно, потому что там слишком много кодов, которые нужно держать в голове, но, включив устройство, она находит удобную вкладку со списком этих кодов. ЦЗ — цель захвачена, код к нему — 0310. Лили начинает про себя повторять его, словно мантру, но останавливается, когда Кингсли снова начинает говорить. — Нам нужны два сигнала о захваченных целях, по одному на каждого. К сожалению, способа различить, кого именно нашли, нет, так что будем ориентироваться так, что если отправлен один сигнал — значит, еще одна цель остается. Только когда получим два сигнала, сможем обратить внимание на остальных, — объявляет Кингсли. — И самое главное, если ваш командир прикажет отступать или отправит код на отход, вы отступаете немедленно. Всем ясно? По толпе прокатывается гул согласия. — Отлично, — заявляет Кингсли. — Как только я назову ваше имя и определю вас в команду, берете оружие и снаряжение, потом идете в поезд. Медики, у вас сумки с оранжевыми полосами. Кларк — команда Б. Делворт — команда Б. Диггори — команда А. Эванс — команда А. Фарго — команда Б… Лили выходит из толпы, обходит стол и по пути хватает свою сумку медика и оружие. Рюкзак она пока не надевает, садится в поезде, чтобы разобрать его. Технически, она знает, что там — патроны и все необходимое для полевой медицины. Но ей спокойнее, когда она сама переберет все и запомнит, где что лежит. Так Лили и делает, пока поезд не трогается: осматривает содержимое сумки, разбирает и собирает оружие, старается успокоиться. Кингсли и Эдгар проходят по вагону, отвечая на вопросы; Лили слушает и запоминает ответы. Когда становится тише, Кингсли плюхается на сиденье рядом с ней. — Команда А, значит? — легко спрашивает Лили. Кингсли бросает на нее взгляд. — Ты слишком хорошо стреляешь, чтобы простаивать в точке сбора. — Лили ухмыляется, и он усмехается в ответ, качая головой. Потом его лицо смягчается, когда их взгляды встречаются. — Нервничаешь? — Я воодушевлена, — говорит Лили, потому что где-то она читала, что чувство тревоги и чувство возбуждения рождаются в одном и том же месте мозга, и если убедить себя, что это одно вместо другого, разницы не будет. Честно говоря, не помогает. — Чисто не будет. Никогда не бывает чисто. Миссии всегда идут наперекосяк, всегда все усложняется, — предупреждает ее Кингсли. — Просто помни о приоритетах, и справишься. — Верно. Юфимия и Флимонт Поттеры. — Лили приподнимает брови. — Но при чем тут они, Кинг? — Это не наше дело, Рыжая. Мы лишь исполняем, идем туда и выводим их, — негромко отвечает Кингсли. Лили наклоняется ближе и шепчет: — А если все же предположить? Кингсли оглядывается и тихо говорит: — Если предположить… думаю, это ключевая точка в войне. Они известные фигуры, ну, Юфимия точно. И то, что они связаны с Джеймсом, Сириусом и Регулусом, вовсе не случайность. Лили хмыкает и откидывается назад, глядя на пистолет, на включенный предохранитель. Хорошая метафора, думает она, ведь предохранитель рано или поздно придется снять. Точно так же война рано или поздно должна начаться. И это может быть первый выстрел. Конечно, в последнее время было много миссий, связанных с эвакуацией людей по всем дистриктам. Многих вывезли из Пятого, что, наверное, было особенно любопытно для Кингсли — он ведь оттуда родом. Но до сих пор у них не было конкретных целей именно для спасательной миссии. И, насколько Лили известно, никогда еще им не поступали сведения о бунте заранее. Война идет, и идет стремительно. Слишком стремительно. Господи, помилуй их всех, когда она начнется. ~•~ Аберфорт снимает трубку сразу же, как только раздается звонок. На другом конце провода полная тишина, и он закатывает глаза, как будто снова достаточно молод, чтобы позволять себе такие выражения лица. Родные братья всегда вытаскивают из тебя такие вещи, снова и снова. — Патронус? — спрашивает Альбус, и если Аберфорт не ошибается, в его голосе звучит легкая насмешка. — Козел, — вздыхает Аберфорт. И если бы они снова были теми самыми юношами, он почти уверен, что Альбус тихо бы прыснул со смеху. — Эти идиотские кодовые слова правда необходимы, Альбус? — Разумеется. Иначе я бы на них не настаивал, — отвечает Альбус. Аберфорт не верит ни на секунду. Альбус всегда любил подшучивать над людьми, и вряд ли возраст это изменил. Скорее сделал его только злее. — Линия защищенная. Ты знаешь, что это я. — Я никогда не могу быть уверен, что ее не нашли другие. Если ты не ответишь правильно, это верный знак, что ты не один или не можешь говорить свободно. Это вопрос безопасности и тайны, Аберфорт. — Да-да-да. Чего ты хочешь? Альбус делает паузу, затем тихо говорит: — Команды уже в пути. — Успеют? — Думаю, да. Скорее всего. Аберфорт тяжело выдыхает. — Они прислали нового главного аврора. Он прибыл сегодня утром и собрал остальных, получив разрешение от Святыни… ну, чтобы взять все в свои руки. Он… я не знаю, что он сделал, Альбус, но у него были чемоданы, полные чего-то вроде лекарств. Всех авроров он собрал у себя. — Плохой знак, — замечает Альбус. — Думаешь, я этого не понимаю? — огрызается Аберфорт. Следует длинная пауза. Когда Альбус говорит снова, голос у него очень тихий: — Беги, Аберфорт. Я прошу тебя… — Нет, — резко перебивает он. — Я не уйду. Это мой дом. Это мои люди. Ты можешь спокойно бросить… — Аберфорт, — перебивает Альбус, и его голос звучит резче, чем когда-либо прежде, с тех самых пор, как Аберфорт слышал его десятилетия назад. — Твой дом под угрозой. Его могут стереть с лица земли вместе с тобой и твоими людьми. Если останешься, ты погибнешь. — Ну и пусть, — просто отвечает Аберфорт. — У меня, рядом со мной, ты будешь в безопасности, — хрипит Альбус. Аберфорт фыркает. — Думаешь, я боюсь, Альбус? Нет. Если я умру здесь, то умру без сожалений. А ты можешь сказать о себе то же самое? Ответом становится тишина. Чтобы вонзить нож глубже, Аберфорт добавляет: — Наша сестра похоронена здесь, Альбус. Снова — молчание. Беспомощно, Аберфорт поворачивает взгляд к окну, на край участка, к дереву, что они посадили для Арианы, где под корнями покоятся ее прах и пепел. Он не раз замечал того мальчишку, младшего Блэка, у этого дерева: то он метает ножи в кору, то просто сидит на толстых, переплетенных корнях. Иногда Аберфорту приходится сдерживать порыв прогнать его, но память об Ариане всегда останавливает. Ей нравились друзья, нравились гости, особенно те, кому требовалось утешение. Ариана сама была утешением, очень доброй, и не любила одиночества. Каждый раз, когда он собирался встать и отправить мальчишку прочь, словно маленькая ладонь Арианы ложилась ему на плечо и останавливала. Было приятно снова ощущать ее рядом, и за это он обязан мальчику. Аберфорт знает. что он и Альбус никогда не будут смотреть на это одинаково. Верность у каждого проявляется по-своему. Его верность держит его здесь; верность Альбуса увела его прочь. И вряд ли они когда-нибудь простят друг друга за это. — Аберфорт, — мягко говорит Альбус. — Прошу. — Прощай, Альбус, — отвечает он и кладет трубку. ~•~ — Ладно, всем приготовиться, — командует Кингсли, резко поднимаясь на ноги. — Помните, авроры вооружены и крайне опасны. Стреляем на поражение. Главные цели — Юфимия и Флимонт Поттеры. Вперед. Лили закидывает рюкзак на плечи, сжимает оружие, снимает его с предохранителя и следует за Кингсли — из поезда, вверх по люку, на поверхность. Они выходят посреди леса, двигаются в тишине, нарушаемой только звоном и стуком их снаряжения. Команда Б остается в точке сбора — это середина пути между дистриктом и подземной станцией. Команда А идет дальше, разделяя группу ровно пополам. Лили соврала бы, если бы сказала, что ее сердце сейчас не колотится, ладони влажные от пота, пальцы стискивают оружие. В поезде они все обсудили — передавали по кругу фотографии Юфимии и Флимонта, задавали вопросы, придумывали возможные сценарии. И все же Лили напряжена. Шесть лет она не покидала Феникс. Это совсем не то же самое, что тихонько выбраться на поверхность через вентиляцию. Шестой дистрикт построен квадратом, и они идут прямо к центральной площади. Начинают с угла, и Лили не по себе от этой жуткой тишины. Но Кингсли предупреждал, что все соберутся в одном месте. И только когда они приближаются, раздается крик. — Рассредоточиться, — приказывает Кингсли, оглядываясь на них. — Займите позиции по периметру и заходите с флангов. Живо. И они выполняют. Лили уходит вправо и бежит по переулку между двумя домами, прижимая оружие вниз к бедру. Крики становятся все громче, кровь в ее жилах стынет, когда слышится очередь — сухие трески выстрелов, свист пуль, и на фоне все новые вопли, и топот разбегающихся ног. В конце переулка просвет. Лили выбегает, и тут же бросается обратно, прижимаясь к стене. Она судорожно втягивает воздух и осторожно выглядывает из-за кирпича, тело напрягается: аврор тащит мужчину прямо через улицу. Это не Флимонт, но… Лили рвется вперед в тот же миг, когда аврор бросает пленника на землю и прижимает его сапогом. Поднимает оружие к его голове, и не успевает нажать на спуск, потому что его голова резко откидывается в сторону и тело валится вниз. Лили опускает пистолет и шумно выдыхает. Пальцы у нее спокойные, хотя она только что нажала на курок. Мужчина на земле не колеблется ни секунды: хватает оружие у поверженного и убегает, даже не взглянув на спасительницу. Лили стоит на месте еще какое-то время. Стоит. Просто стоит. До этого момента она стреляла в человека всего один раз. Тогда за ней гнался аврор, и выстрел был не на поражение: она попала в колено, потом побежала дальше, и сама схлопотала пулю в плечо. Если бы Кингсли и его люди не появились тогда, следующая пуля наверняка пришлась бы ей в голову. Тот аврор умер, но убила его не она. Она еще никогда никого не убивала, до этого мгновения. Сейчас — убила. Человека. У которого была жизнь, пока она ее не отняла. Человека, который собирался отнять чужую жизнь, напоминает себе Лили, сжимая челюсти и заставляя себя идти дальше. Она пробегает мимо тела и не оглядывается. Чем ближе к площади подходит Лили, тем больше хаоса вокруг. Люди бегут. Люди кричат. Люди дерутся, и люди умирают. На земле валяются тела, и среди них есть и авроры, и простые жители. Лили продолжает идти. На окраине площади она замечает своих — они сражаются, и среди них Кингсли. Авроры хватают людей и заталкивают их в центральное здание, загоняют внутрь и удерживают там. Лили глубоко выдыхает, переходит на бег, и врезается прямо в бой, потому что аврор буквально влетает в нее. Сразу начинается месиво, крики, толкотня, Лили отшатывается назад, натыкаясь на кого-то еще, пытается удержать равновесие, пока аврор поднимает оружие. Она перехватывает ствол и резко опускает его вниз, вскидывает колено в живот и врезает ладонью снизу по носу. Аврор глухо мычит, пятится, хватаясь за лицо, а когда выпрямляется — Лили уже держит пистолет у него между глаз и жмет на курок. Аврор падает. Лили успевает обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как женщина валит другого аврора на землю. У того, похоже, нет оружия — и к счастью, иначе женщине бы не жить. Но и без того она бьется яростно: царапается, рычит, рвется изо всех сил — прямо буря. Не раздумывая, Лили подбегает и оттаскивает женщину назад, ставит пулю в голову аврору. И совершенно не ждет, что в следующий же миг женщина кинется уже на нее. Это выбивает из колеи: Лили с глухим стоном летит на землю, удар настолько сильный, что дыхание сбивается. Она успевает уловить лишь вспышку смуглой кожи, кудрявых волос и бешеных черных глаз, прежде чем из ее рук вырывают оружие. — Эй! — выкрикивает Лили, вскакивая на ноги одновременно с женщиной, и тут же замирает, уставившись в дуло собственного пистолета. — Да вы что, сума сошли? Отдайте! Я вообще-то помогаю. Я на аврора похожа? — Все равно, — коротко отвечает женщина. — Мне это нужно. Лили щурится. — А стрелять ты хоть умеешь? — Дернуть за эту штучку, да? — холодно парирует та. — Да твою ж мать. У меня нет на это времени, — цедит Лили и делает шаг вперед. — Никогда не направляй оружие, если не собираешься нажать на курок, а ты же явно… Женщина опускает пистолет, и стреляет Лили в ногу. И… ладно, тут она сама виновата. Дразнить человека с оружием это хреновая идея. Запомнила. — Ты выстрелила в меня! — взрывается Лили, валясь на землю, огненная боль полыхает по внешней стороне бедра. На самом деле это просто царапина, ни входного, ни выходного отверстия, но боль адская. Она ошарашенно смотрит на женщину. — Ты… ты выстрелила в меня. — Я же сказала: дернуть за штучку, — спокойно повторяет та и делает шаг назад. — Меня, кстати, Мэри зовут. Лили издает ошарашенный смешок, таращась на нее — на Мэри — даже когда говорит: — Лили. Я Лили. — Спасибо за пистолет, Лили, — отвечает Мэри, разворачивается и убегает, не оглядываясь. И, черт побери, бежит она на каблуках. Совсем ненормальная. Лили только смотрит ей вслед, потрясенная, завороженная этим зрелищем. А потом обжигающая боль в бедре возвращает ее к реальности. Она ведь буквально в зоне боевых действий, ей нужна перевязка, вокруг постоянная угроза. Времени нет, и тратить его нельзя. Адреналин помогает быстро прижать к ране повязку. Сейчас не время думать о том, чтобы как следует обработать и перевязать. Главное — встать и двигаться дальше, и как только она снова может стоять, именно это Лили и делает. К счастью, в центре площади оружия хватает. У авроров, правда, патроны другие, так что перезарядиться не выйдет, но это неважно. Лили бросается на первого же аврора, которого встречает: тот тащит за руку девочку-подростка, а та кричит, зовет мать. В тот момент, когда Аврор отвлекается, девочка вырывается и убегает. У Лили — новое оружие. — Нет! Нет, Флимонт! Флимонт! Крик вырывает Лили из мыслей, и она резко оборачивается, как раз вовремя, чтобы заметить Юфимию Поттер. Та мчится через всю площадь к группе авроров, которые тащат мужчину — Флимонта Поттера — в огражденную часть площади, где целая шеренга авроров удерживает людей на одном месте. Лили прорывается сквозь толпу, слишком далеко, но если забраться повыше… Посреди всего этого кошмара — гребаный столб позора, и Лили замирает, воспоминания обрушиваются, выворачивая желудок. Римус… На мгновение она видит только это. Римус прикован к столбу, его спина вся в крови, изрезана в клочья, голова свесилась. Каждый раз, когда она находила его таким, дыхание у него было на грани. Сквозь весь этот крик и грохот выстрелов в ушах Лили слышит это снова. Как он дышал. Только мгновение. А потом Лили уже бросается вперед, хватается за столб и карабкается на деревянную конструкцию, поднимается выше, пока не оказывается над толпой. Поднимает оружие, вдыхает и выдыхает, весь мир сжимается до четырех авроров, которые тащат Флимонта. Раз. Два. Три. Четыре. Один за другим авроры падают. Двух Лили убивает в голову, одного в бедро, последнего в плечо. С этой позиции — это лучшее, что она может, но этого хватает. Юфимия добегает до мужа и, яростно бросившись вперед, валит одного аврора на землю. Она так резко дергает его голову, что Лили даже отсюда видит неестественный угол шеи — Юфимия ее сломала. Тут же рядом оказывается Кингсли, и последнему аврору пуля летит в голову — так же, как он когда-то прикрыл Лили, когда на грани была ее жизнь. Теперь он с целями их миссии, и Лили начинает спускаться вниз, потому что у нее нет сомнений, что Кингсли выведет их в безопасное место. И все же помощь может понадобиться. Лили прыгает вниз и, игнорируя ноющую боль в ноге, снова срывается на бег. Легкие горят, сердце колотится, вокруг грохот, крики, кровь, все слишком быстро, слишком много. Когда она добегает, Кингсли и Амос уже рядом с Юфимией и Флимонтом. И сразу ясно, что просто так забрать их не получится. Кингсли изо всех сил пытается убедить их уйти из дистрикта, но выходит не очень. — Мы не можем их бросить! — вспыхивает Юфимия, скидывая руку Кингсли с плеча. — Мое тело было бы изрезано кнутом, если бы эти люди не встали за меня до того, как его успели поднять! Они даже не успели приковывать меня к столбу, и если вы думаете, что я брошу своих соседей, свой народ… — Послушайте меня, миссис Поттер, — мягко говорит Кингсли. — Да, звучит благородно, но вы только мешаете этим людям получить помощь получше, чем вы с мистером Поттером сможете оказать, — перебивает Лили, буквально вскакивая на ступеньки, держа оружие у бедра. — Как только вы с мужем будете в безопасности, остальная команда получит разрешение помогать другим. Оставаться здесь ради этих людей — значит сделать им хуже. Так что, блядь, двигайтесь уже. Кингсли устало вздыхает и бросает на нее взгляд, в котором явно читается: серьезно, ну никак нельзя было сказать это помягче? Иронично, учитывая, что они окружены смертью. Время для деликатности давно прошло. — Юфимия, — хрипит Флимонт, — ты же истекаешь кровью. Через секунду у Лили уже снят рюкзак, и она на коленях рядом с Юфимией, осматривает пулевое ранение в живот. Она берет ее за бедро, поворачивает, губы сжаты в тонкую линию, пальцами ищет выходное отверстие, и не находит. Роется в сумке, делает все, что можно прямо сейчас, краем уха слыша, как Юфимия пытается успокоить Флимонта, пока Кингсли и Амос продолжают упрашивать их уйти. Лили сосредоточена на работе и только когда поднимается на ноги, снова подключается к разговору: — Выходного отверстия нет, значит, возможно внутреннее кровотечение. В любом случае, пуля должна выйти, так что вам нужно срочно к врачам, миссис Поттер. А теперь, мистер Поттер, если вы не хотите увидеть смерть жены, возьмете ее на руки и вынесете отсюда хоть силой. Эти слова, похоже, оказывают нужное давление и Флимонт делает то, чего не смог никто другой: уговаривает Юфимию уйти. Кингсли, Амос и Лили ведут их через площадь, быстро и решительно. Труднее всего удержать Юфимию от того, чтобы ввязываться в каждую драку: она все время пытается помочь окружающим, и даже Флимонт поддается этому порыву время от времени. Лили видит впереди бегущих людей, понимает, что некоторым уже удалось вырваться, но у нее буквально зудят руки от желание вернуться и вытащить остальных. Ограничиваться всего двумя целями невыносимо, она бы предпочла… — Перестань! Не сопротивляйся! Ты только хуже делаешь! — Пусти! Там моя мама! Они ее увели! Она уже видела сегодня много странного, но все равно удивляется, заметив двух мужчин — явно не авроров, — сцепившихся друг с другом. Старший пытается вырвать оружие у младшего, и тут Лили понимает, что юноша — тот самый, которого чуть не застрелили раньше. Он вернулся за матерью. — Ты никогда не слушаешься! — орет старший, наваливаясь на него со злым лицом. — Если бы ты не бузил, если бы просто следовал закону, с твоей матерью все было бы в порядке. Ты только усугубляешь! Ты всегда все… Раздается выстрел, мужчина издает захлебывающийся звук, делает шаг назад. Молодой держит пистолет твердо, челюсть сжата, ни капли сожаления на лице. Старший прижимает пальцы к груди, из которой хлещет кровь. — Я же сказал, отпусти меня, пап, — и все становится ясно, это его сын и он только что застрелил собственного отца. — Мама там, и я вытащу ее. Даже ты мне не помешаешь. Лили выдыхает от неожиданности, но не останавливается и идет дальше, когда мужчина падает на землю, смертельно раненый. Выстрел в грудь в упор не пережить. К сожалению, шум привлекает внимание Юфимии, и несмотря на то что сама она тоже едва держится, она резко оборачивается к Флимонту, глаза расширены. — Флимонт, это Крауч, — шипит Юфимия. — Нашего мальчика мальчика мальчик. Друг Регулуса. Мы не можем просто… Лицо Флимонта искажается, и он со стоном выдает: — Ох, ладно. — Подождите, только не… — выругался Амос, когда они синхронно поворачиваются и бросаются следом за этим самым Краучем. Не за отцом, истекающим кровью, а за сыном, которого уже прижимают трое авроров. Амос раздраженно перезаряжает оружие. — Никогда в жизни я не встречал людей, которые так сопротивляются спасению. — Держимся цели, — коротко приказывает Кингсли, и они так и делают. Крауч явно не умеет обращаться с оружием, но бить морды он не боится, это очевидно. Вот только сил все равно не хватает: его валят на колени, холодный ствол упирается в висок. В этот момент Флимонт с размаху врезается в аврора, не давая тому нажать на курок, а Юфимия, прижимая руку к ране на животе, бросается на другого и отталкивает его назад, все еще продолжая сражаться. Крауч хватает третьего за рукав и с силой швыряет оземь. В ближнем бою особого умения с оружием и не нужно, достаточно направить и нажать на курок. Он так и делает. Юфимия вырывает пистолет у того, кого атаковала сама, и тоже стреляет, не задумываясь ни на секунду. Лили и Амос врываются, чтобы помочь Флимонту, который, несмотря на внушительные размеры, никак не может вырвать оружие. Амос решает проблему за него — с размаху врезает аврору ногой в лицо, пока Лили хватает Флимонта за рубашку и буквально оттаскивает его подальше от линии огня, а Кингсли целится и добивает. Флимонт и Лили спотыкаются друг о друга, валятся на землю в неразберихе рук и ног, и в ту же секунду воздух разрывает такой вопль, что закладывает уши, будто прогремел взрыв. Это хор чистейшей боли и ужаса, от которого сердце у Лили срывается в бешеный ритм. На секунду она просто вцепляется в Флимонта, выдыхая хрипло, а крики становятся все громче. Потом они оба разом поднимаются. Источник — центр площади. Люди пытаются вырваться наружу, упираются в заслон из авроров, умоляют отпустить, но вскоре мольбы тоже превращаются в истошные крики, сливаясь с общим кошмаром. Строй авроров размыкается, и из него выбегает человек, тут же падающий на землю, корчась и царапая собственную кожу. Между фигур в форме начинает выползать ярко-зеленый туман. — Нет! Нет, мама! Мама! — орет Крауч, рвется вперед, а Юфимия с Амосом вцепляются в него, удерживая. Он вырывается, и тогда Флимонт отталкивает Лили и бросается помогать тащить его назад. — Отступаем! Всем отступать, немедленно! — Кингсли орет так, что голос гремит над площадью. В руке у него уже устройство, он посылает код. У Лили в кармане глухо вибрирует устройство и раздается резкий сигнал. — Кингсли, — выдавливает она, задыхаясь, — что это, черт возьми? Что… — Отступать! — ревет он. — Не ждите, бегите! И Лили бежит. Крики становятся ближе, оглушительнее, но она не думает. Просто несется прочь. Она не одна: Кингсли толкает вперед Юфимию, Амос и Флимонт подхватывают Крауча и тащат его силком. Вокруг — хаос. Люди орут: «Бегите!» Все рвутся прочь, понимая, что гибель рядом. Лили видит, как один за другим авроры выходят из зеленого тумана целые и невредимые. Те, кто без формы, наоборот, валятся наземь и заходятся в нечеловеческих криках, будто терпят невыносимую муку. Лили бежит дальше. Со стороны западного сектора раздаются выстрелы — прямо в сторону точки сбора. Выскочив, они натыкаются на цепь авроров, перегородивших выход в лес с поднятыми автоматами, и огонь открывается сразу, как только беглецы появляются. Лили бросается за мусорный бак, прижимается, судорожно дышит, зажмуривается, пытаясь хоть как-то осознать, что происходит. И только постепенно понимает, что зеленый газ — это оружие массового поражения, а тех, кто пытается спастись, встречают пули. Тупик. Никого не выпускают. Выхода нет — все погибнут. Толпа поворачивает вспять, уносясь от стрельбы, а линия авроров стоит на месте, преграждая путь к спасению. Сзади уже тоже подступают. Лили понятия не имеет, как им выбраться… — Ложись! Предупреждение раздается спереди, и Лили успевает только вытаращить глаза, когда видит, как через воздух летит граната, пущенная мужчиной, удивительно похожим на самого Дамблдора. Лили пригибается и чувствует, как ударная волна взрыва врезается в землю, дрожь прокатывается под ногами, а в ушах звенит. Граната поднимает клубы земли и разбрасывает тела в стороны, но — что ж, именно такой прорыв им и был нужен. — Живо! Живо! Вперед! — кричит пожилой мужчина, которого легко можно принять за Дамблдора, и начинает гнать людей в сторону леса. Все тут же бросаются в образовавшийся проход. Большая часть авроров погибла от взрыва, кто-то отбежал, но кое-кто уцелел и открывает огонь по бегущим, валя людей на землю. Приказ Кингсли даже не нужен. Амос и Лили одновременно поднимают оружие, прикрывая толпу. В лесу уже успевают скрыться первые беглецы. Лили продвигается вперед, шаг за шагом: один аврор падает, потом второй, потом третий. Только через секунду до нее доходит, что стреляют не только они с Амосом. Лишь чуть позже удается заметить остальных: у Мэри, Крауча и даже у Юфимии тоже есть оружие, и пусть меткость у них оставляет желать лучшего, останавливаться они не собираются. Они прорвутся. Лили уже видит это. Мэри прикрывает плечом мальчишку, пряча его за собой, и стреляет в сторону. Крауч — в ссадинах, едва держится на ногах, но все еще орет про мать. Юфимия держит оборону, а Флимонт вместе с тем самым мужчиной, похожим на Дамблдора, направляет поток людей. И тут Кингсли, обычно спокойный, кричит так, как Лили еще никогда не слышала. Она оборачивается на долю секунды и понимает почему: зеленый туман догоняет их, расползаясь из переулков. Он клубится низко, стелется плотным облаком, не поднимаясь вверх, и авроры выходят из него целыми и невредимыми. Позади к ним бросается семья из трех человек, и, господи, там совсем маленький ребенок. — Андромеда! — восклицает Юфимия. — Быстрее, Тед, беги, беги, — твердит Андромеда, пытаясь оттолкнуть мужа. Она хромает, залитая кровью, а он поддерживает ее рукой за талию, прижимая к себе. Другой рукой он несет ребенка, который прячет лицо у него на плече. — Помогите, умоляю, — срывается Тед, и Флимонт будто телепортируется к ним. Тед тут же протягивает ребенка, глаза полны отчаяния. — Возьмите ее! Выведите! Я не успеваю и Энди не брошу! — Я же сказала тебе оставить меня! — шипит Андромеда. — Никогда, дорогая, — отвечает Тед и благодарно кивает, когда Флимонт хватает рыдающего ребенка и сразу уносится прочь. — Отходим! Немедленно! — приказывает Кингсли, и это уже последнее предупреждение. Лили все же бросается к Андромеде, подхватывает ее с другой стороны, помогая идти. Флимонт исчез с ребенком, Мэри без лишних слов хватает мальчишку на руки и мчится, Крауч тащится за ней, Амос буквально волочит его. Кингсли и Лили прикрывают с тыла, вместе с Юфимией, Тедом и тяжело раненой Андромедой. А вот мужчина, похожий на Дамблдора, не двигается. — Аберфорт, ты с ума сошел?! — выкрикивает Юфимия, оборачиваясь. — Идем же! Мужчина, Аберфорт, отвечает лишь одно: — Нет. — У нас нет времени на твои упрямства! — рявкает Тед, доверяя Андромеду Кингсли и Лили и сам бросаясь к Аберфорту. — Нет! Я не уйду! — рычит тот, отталкивая его. В голубых глазах вспыхивает сталь. — Лучше умереть здесь, чем… Договорить он не успевает. Воздух пронзает резкий выстрел, и голова Теда резко дергается вбок. Его тело безжизненно падает на землю. Андромеда кричит. Она кричит так, что Лили на миг кажется, что зеленый туман достал и ее тоже. Холодный озноб пробегает по спине, дыхание перехватывает. Лили смотрит во все глаза на Теда, не в силах сдвинуться с места. Она не бросается вперед с медицинской помощью, потому что помогать нечему. Выстрел пришелся в голову. Смерть была мгновенной. Аберфорт побледнел, и Лили на долю секунды задается вопросом: действительно ли он все еще считает, что лучше умереть здесь? Андромеда падает на землю рядом с мужем, рыдает и отталкивает Кингсли, когда тот пытается оттащить ее прочь. Она цепляется за Теда, повторяя его имя снова и снова, и Лили, сглотнув подступивший к горлу ком, бросается помочь Кингсли, хотя толку от этого мало. Андромеда не двигается. — Мэри, не останавливайся! — кричит Юфимия, и через секунду сама оказывается рядом, вместе с Краучем и Амосом. Все трое бросаются вперед, и Юфимия, падая на колени, торопливо говорит: — Я знаю, слышишь? Мне жаль, я знаю… но нам нужно идти. — Тед… — захлебывается Андромеда, сгибаясь над его телом, дрожа всем телом, вцепившись в него мертвой хваткой. — Подумай о маленькой Доре. Она твоя дочь, ей нужна ты. Она все еще нужна тебе, понимаешь? Ты должна встать. Мне жаль, очень жаль, но ты должна сейчас же подняться, — Юфимия тараторит сбивчиво, хватая Андромеду за плечи и дергая ее. — Ну же, пойдем, нельзя так… Андромеда! И все же, Юфимия, Кингсли, Амос и остальные, все вместе они отрывают ее от тела и утаскивают прочь, удерживая изо всех сил, пока она кричит, рыдает и вырывается. У них нет выбора, нет других вариантов. Надо уходить, и они уходят. Все, кроме Теда. Его тело остается лежать там, пустое и безжизненное, пока его не накрывает зеленый туман, поглощая и скрывая навсегда. Они бегут. Добегают до точки сбора. Все, кто успел, добираются до поезда и находят там спасение. К тому моменту, как Лили забирается внутрь, у нее не осталось ни одного патрона, и она уже не знает, сколько людей успела убить. Но она жива, живы и цели. Живы те, кто сумел вырваться. Но большинство — нет.