Crimson Rivers \ Багровые Реки

— …и тогда он сказал, что понял все, и мы занялись сексом, и, боже, это было так хорошо, правда, просто потрясающе, потому что он… он настоящий чертов гений, что он творит своим ртом, Джеймс, ты не понимаешь, это что-то за гранью, — Сириус тараторит без остановки, заползший на кровать, с подушкой на коленях, прижатой к груди, глаза светятся так ярко, что звезда, в честь которой он назван, сейчас точно лопается от зависти. Джеймс с трудом сдерживает смех. Он искренне рад за Сириуса, но не может не находить смешным, как тот сияет от счастья. Честно говоря, Джеймс не помнит, чтобы Сириус когда-либо вел себя так по-дурацки влюбленно… вообще ни к кому. Он по уши влюблен, и это было бы больно, если бы Римус не чувствовал того же, но, к счастью, все обстоит иначе. — Что он умеет? — спрашивает Джеймс, на самом деле вовлеченный в разговор, в первую очередь потому, что Сириус настолько счастлив и восторжен. Тот сразу пускается в подробнейшее описание всех способностей Римуса с неподдельным восхищением. Джеймс его понимает. Быть влюбленным, это же прекрасно, правда? Большую часть времени. Он решительно отталкивает мысль о Регулусе, которая, кажется, всегда где-то рядом. Сейчас не об этом. Сейчас не о нем и не о Джеймсе. Сейчас о Сириусе и Римусе, которые счастливы, которые любят друг друга, и которые заслужили каждую крупицу этой радости. Не то чтобы Джеймс знал, каково это любить вот так. О, да всего святого, думает он с раздражением, мысленно отвешивая себе подзатыльник. Он ни за что не позволит себе горечь. Нет. Просто нет. На самом деле, видеть Сириуса таким счастливым, это чудесно, особенно в таких вещах. Когда Джеймс вернулся после интервью — которое, к слову, прошло вполне неплохо — Римус и Сириус довольно быстро вынырнули из своей комнаты; Сириус зашел узнать, как все прошло, и Римус на этот раз не стал скрываться, а дал всем снова стать частью чего-то общего. Джеймс его не винит за то, что до этого он утащил Сириуса. Они оба выглядят такими счастливыми, буквально сияют, и Джеймсу от этого радостно до боли. Впрочем, прошло меньше двадцати минут, и Регулус уже что-то тихо шепчет Римусу, тот уходит с ним, к явному недовольству Сириуса. Но Сириус тут же отскакивает обратно, довольный возможностью остаться с Джеймсом, и они снова, как два дурака, хихикают и сплетничают, будто война, смерть, предательство — все это было где-то в другой жизни. Присутствие Римуса, честно говоря, как будто… делает лучше почти все. Джеймс рад видеть друга живым и целым, и особенно рад, потому что счастлив Сириус. Похоже, Регулус чувствует примерно то же самое, и это явно приподнимает ему настроение. Интервью вышло замечательным. Джеймс и Регулус были в хорошем расположении духа и, надо сказать, выступили на ура. Джеймс был особенно оживлен, а Регулус сдержанно доволен, по-своему, тихо, как это умеет только он, и Джеймс за это его особенно любит. Они устроили настоящее шоу, сидели почти в обнимку, Регулус чуть ли не влез к нему на колени, оба излучали нежность. А потом Регулус его поцеловал. Все это время они держались как пара, но ведь пары не обязаны постоянно целоваться, так что они были в пределах нормы. Регулус вообще хотел свести проявления чувств к минимуму, и Джеймс уважал это, держался на расстоянии, не касался его лица ни губами, ни даже взглядом. Сегодня он просто хотел поцеловать его в щеку и все, но Регулус, будто по инерции, повернулся, и Джеймс попал в уголок его рта. И вдруг исчезло все — Рита, публика, камеры — был только Регулус, его близость, и как Джеймс склоняет лоб к его виску и закрывает глаза, просто чтобы почувствовать: он, он, он… А потом он заставляет себя отстраниться, но не успевает уйти далеко, потому что Регулус тянется за ним, целует по-настоящему, и Джеймс знает, что это было искренне. Точно знает. Потому что Регулус тут же замирает, и, когда отстраняется, Джеймсу достаточно одного взгляда, чтобы понять: он не собирался этого делать. Просто увлекся. Захотел. И у Джеймса сердце готово вылететь из груди и полететь куда-нибудь к потолку. Толпа, конечно, в восторге, но все, что он видит, это розовый румянец на щеках Регулуса. Так или иначе, Пандора осталась довольна, засыпала их похвалами всю дорогу обратно в пентхаус, так что Джеймс уверен, что все прошло как надо. Раздается стук в дверь, Сириус тут же умолкает, поднимает голову одновременно с Джеймсом. Спустя секунду дверь открывается, и в нее заглядывает Римус. — Примете еще одного? — спрашивает он. Лицо Сириуса вспыхивает так, что почти больно смотреть. — Всегда. А где Реджи? — Расстроился из-за отсутствия балкона, кажется, так что Пандора ведет его на крышу, — объясняет Римус, заходя в комнату и с размаху падая на кровать, уткнувшись головой в колени Сириуса. — Капризная маленькая зараза, — мурлычет Сириус с улыбкой, устраивая подушку под его головой и глядя на него с такой нежностью, что мир будто замирает. Они просто смотрят друг на друга, и Джеймс едва сдерживает вздох. Римус поворачивает голову к Джеймсу и тепло улыбается. — Как ты, Джеймс? — Бывало и лучше, бывало и хуже, — честно признается Джеймс, криво улыбаясь. — С тех пор как он встретил тебя, мне приходится терпеть, что Сириус вдруг стал разумным. Ты на него ужасно хорошо влияешь, между прочим. Это катастрофа. — Правда? — Римус приподнимает брови, глядя на Сириуса с озорным блеском в глазах и улыбкой, расползающейся по губам. — Джеймс просто злится, потому что я больше не позволяю ему себя ненавидеть, — ворчит Сириус, закатывая глаза. — Честно, он порой не лучше Регулуса. Такие разные, а делают одно и то же. — Да, не стоит быть жестоким к себе, — соглашается Римус, цокает языком и укоризненно смотрит на Джеймса. — Мир и без того достаточно суров с нами, не надо добавлять сверху. Сириус довольно гудит. — Я же говорил, он так и скажет. — Говорил, — вздыхает Джеймс. — Ну же, взбодрись, Джеймс, — мягко говорит Римус, наклоняется и похлопывает его по колену. — Посмотри на это с другой стороны, завтра ты сможешь выпить. — Сириус не дает мне пить, — мрачно сообщает Джеймс. — Не говори так, — раздражается Сириус. — Звучит так, будто я строгий родитель или тиран. Я разрешаю тебе пить в умеренных количествах, в безопасной обстановке и в здравом уме. И не забудь добавить, что ты сам мне разрешаешь пить по тем же правилам. — А можно мне выпить завтра? — сдержанно спрашивает Джеймс. — Ни за что, — мгновенно отрезает Сириус. — Вот видишь, — вздыхает Джеймс, поворачиваясь к Римусу, — так что нет, выпить мне завтра не удастся. Хотя, если честно, я и не уверен, что хочу. Какой-то дурацкий бал у Святых. Ты там будешь? — Да, буду работать, — Римус улыбается чуть-чуть. — Но просто напоминание: тебе нельзя со мной разговаривать или вообще как-либо взаимодействовать, понял? Если тебе поможет, то с тобой почти никто не заговорит, если ты будешь танцевать. Вот тебе совет: возьми Регулуса и просто не уходи с танцпола всю ночь, так никому не удастся вас достать. — Ты уже работал на таких мероприятиях? — спрашивает Сириус. Римус кивает. — Ага. Я еще на Туре победителей был задействован до того, как меня перевели к Играм. Один вечер, одно мероприятие, меньше шансов все испортить, поэтому меня и выбрали. Хотя я сам удивился, что в этом году меня позвали. — Серьезно? — переспрашивает Сириус. — Это… — Римус поднимает руку и легко касается шрама на лице. — Обычно слуг с заметными, отличительными чертами не допускают до общественных мероприятий. Но… сейчас, ну, технически у них нехватка слуг… Джеймс моргает. — Что? Нехватка? У них… закончились… чертовы… — Такого обычно никогда не было, — тихо отвечает Римус, опуская взгляд. — Но в последнее время они проводят… много экспериментов. Выжили не все. Сириус ловит взгляд Джеймса, и они на мгновение застывают, просто смотрят друг на друга в тишине. В глазах Сириуса читается тревога, страх — такой сильный, что Джеймс чувствует его как свой. Потому что Римус их друг. А мысль, что с ним что-то может случиться… Это просто чертовски страшно. — Но я легко отделался, — Римус нарушает тишину, снова касаясь пальцами своего шрама. — Могло быть и хуже. Сириус тихо, почти болезненно вздыхает, берет его за запястье и подносит пальцы к губам, целует подушечки. Римус смотрит на него с теплотой, лицо становится мягким, и он хихикает, когда Сириус внезапно сгибается и чмокает его прямо в шрам, неловко, но с любовью. Напряжение рассеивается почти сразу, Сириус всегда был в этом хорош. — Что я говорил? Римус шалопай, — улыбается он и поднимает взгляд. — Давай, Джеймс, скажи же: Римус теперь просто сногсшибательно сексуален с этим шрамом, да? Такой лихой, а? — Очень лихой, — поддерживает Джеймс, подмигивает Римусу и многозначительно шевелит бровями. — Если вдруг решишь, что нам стоит бросить братьев Блэков, я, вообще-то, вполне за… — Эй, пошел к черту, — перебивает его Сириус, хлопая по руке тыльной стороной ладони и хмурясь. Римус опирается на локоть, кладет ладонь под подбородок и смотрит на Джеймса с ленивой, теплой и, если уж быть честным, довольно недвусмысленной улыбкой. И Джеймсу хотелось бы сказать, что он невосприимчив к такому, но он соврет, потому что Римус, надо признать, чертовски хорош собой. — О, а я уж думал, ты никогда не предложишь, Джеймс. Конечно, давай, мы определенно должны… — Я убью вас прямо сейчас, не испытывай мое терпение, — заявляет Сириус, резко притягивая Римуса обратно к себе на колени, взъерошенный и оскорбленный, как нахохлившийся воробей. Джеймс и Римус обмениваются взглядом и тут же начинают громко смеяться, не сдерживаясь. Сириус что-то недовольно бурчит, выдергивает подушку из-под головы Римуса и огревает обоих в наказание. Через пару минут они уже визжат от смеха, дерутся за подушку, валяются на кровати и несут всякую чушь, как будто жестокий мир не может до них дотянуться. А еще немного спустя все снова стихает, и они лежат вповалку, болтают, шутят и смеются, как будто этот жестокий мир вообще никогда их не касался. Хотя он касался. Конечно, касался. И еще коснется. Но прямо сейчас Джеймс знает, что, то что происходит, важнее всего. ~•~ Регулус не совсем понимает, почему крыша его не пугает. Высоко ведь. По всем законам жанра он должен бы сойти с ума от страха, но нет. Может, дело в том, что тут есть ощущение твердой поверхности под ногами. У деревьев такого нет, ветки всегда могут обломиться. Он думает об этом, о том, как здание может накрениться или крыша провалиться, и, надо признать, становится тревожно, так что он просто перестает об этом думать. В любом случае, по краю крыши идет высокий парапет, на который можно опереться и смотреть вниз, на Святыню. С ним рядом стоит Пандора. Она тоже облокачивается на край, но не прижимается к нему. Молчит. Кажется задумчивой. Они ничего не говорят, просто стоят рядом, спокойно и серьезно, в редком, странном покое. — Ты когда-нибудь задумывалась, какая Святыня огромная? — глухо спрашивает Регулус, глядя на разбросанные по городу огни, будто дешевые звезды на фоне темноты. Если Пандора удивлена, что он заговорил — вообще заговорил — она этого не показывает. Лишь отвечает: — Не особенно. Думаю, я никогда не задумывалась, потому что я… в ней, понимаешь? Но в последнее время… — Что? — спрашивает Регулус, поворачивая к ней голову. — В последнее время я думаю, что дистрикты кажутся маленькими, когда смотришь на них по отдельности. Но если сложить их вместе, то они больше, чем сама Святыня, — говорит Пандора тихо, лоб нахмурен, ветер играет ее волосами. — Наверное, ты права, — признает Регулус, слегка ошеломленный. Никогда об этом не думал… да и зачем? Как и она в Святыне, он всего лишь парень из сломанного дистрикта. Между ними опускается тишина, в целом спокойная, но Пандора неожиданно разрушает ее тем, чего он меньше всего ждет: — Мой отец умирает, — шепчет она. Регулус смотрит на ее профиль, и у него сжимается сердце, когда он замечает, как она судорожно глотает. Он не знает, что сказать. Поэтому не говорит ничего. — А я все равно иду на работу. Просто… продолжаю работать, — Пандора усмехается сквозь слабый смешок, качает головой. — Он жив, просто очень болен, но я все равно… просто продолжаю. Работаю. — Пандора… — осторожно произносит Регулус, потому что не готов к боли в ее голосе. — Ты тогда сказал… — Пандора оборачивается к нему, в глазах видны слезы. — Помнишь, когда мы впервые встретились? Ты сказал, что Святыня живет смертью, а я ответила, что для нас это тоже тяжелая тема? — Я не… я просто был зол, из-за обстоятельств, — мямлит Регулус, чувствуя, как в горле застревает ком. Пандора хрипло смеется. — Смешно, правда? Я тогда на тебя злилась за эти слова. А у меня отец умирал уже тогда. И это было первое, о чем я подумала. А теперь… посмотри на меня. Я просто встаю и иду на работу. Святыня действительно пуста. Я… я чувствую себя такой… — Ну все, хватит, — шепчет Регулус, тянется к ней, и как только дает понять, что можно, она разворачивается к нему и прижимается. Регулус не из тех, кто любит прикосновения, это очевидно, но с каждым разом становится немного легче. А Пандора… несмотря ни на что, он испытывает к ней теплое, осторожное доверие. Он ее уважает, гораздо больше, чем думал, что сможет. И если вот так он может ее утешить, то он это сделает. Она столько сделала для всех них, она тоже заслуживает заботы. Пандора утыкается лицом ему в плечо и всхлипывает, цепляясь за него так яростно, как никогда раньше. Он не возражает, просто держит ее, чувствуя, как ее волосы щекочут нос и пахнут лимонами, пока она дрожит и рыдает у него на груди. Регулус уверен: то, что Пандора не позволяет себе думать о скорой смерти отца, не значит, что ей все равно. Напротив, это как раз потому, что ей невыносимо небезразлично. Недаром отрицание, это первая стадия горя, а принятие — последняя. Она не дает себе прочувствовать это, не разрешает сломаться, будто если не признать вслух, оно перестанет быть правдой. Это не делает ее пустой. Это делает ее живой. И вот сейчас это догоняет ее, в тот самый момент, когда она остается наедине с собой. Когда день закончился, когда больше нечем заняться, чтобы отвлечься. День начался с того, что ее отец умирал, и, несмотря ни на что, он все еще умирает, когда день подходит к концу, и с этим ничего не поделаешь. — Пандора, — как можно мягче говорит Регулус, сам не зная, как утешить, но старается, потому что она всегда старается ради них. — Эй, посмотри на меня. Пандора качает головой, прижимаясь крепче, и всхлипывает, и он просто дает ей время. Держит ее в объятиях, поглаживает по спине, глотает ком в горле каждый раз, когда ее дыхание снова срывается на рыдание. Он бы с радостью вернулся в тот день в поезде и забрал обратно свои жестокие слова — такие небрежные и такие ранящие. — Смерть, вещь в целом не веселая. Хотя, наверное, не для Святых. Мы с Джеймсом уже почти у дверей этой самой смерти, так что, надеюсь, вы простите нас за то, что мы слегка... меланхоличны. — Для нас смерть тоже не повод для веселья. — Удивительно. А я-то думал, вы в восторге от этого. Но, конечно, только когда дело касается таких, как мы, да? Такие, как мы. Потому что есть «мы» и «они». Только сейчас «мы» и «они» обнимаются на крыше, и оба до боли хорошо знают, что такое горе, знают, каково это — терять близких, которых никогда не хотел терять. «Мы» держат «их» с ноющим сердцем, а «они» разваливаются прямо в этих объятиях. Правда в том, что между «нами» и «ими» стоит только арена. А если позволить себе шагнуть навстречу, становится ясно, что этот путь на самом деле не такой уж и длинный. — Я… я в порядке. Все нормально. Я в порядке, — сипло выдыхает Пандора, внезапно выпрямляясь, утирает слезы, расправляет плечи. — Я… это… — Нет, — тихо перебивает ее Регулус. — Нет, Пандора, ты не в порядке. И да, я знаю, что говорил раньше. Но ты не пустая. Я никогда не встречал Святого, который бы так сильно заботился. Так что не смей винить себя за то, как ты справляешься. Пандора трясется на вдохе. — Я… я никому еще не рассказывала всего. Сириус знает, в общих чертах, но… не знаю. Говорить об этом — значит признать, что это реально. Врачи думают, у него осталось от шести месяцев до года. Через год его может уже не быть. Наверное, не будет. А я не знаю, что с этим делать. Он все хочет обсуждать похороны, последние желания, завещание… а я просто… не могу этого слушать. — У тебя есть еще семья? — спрашивает Регулус. — Только вы. Ты, Сириус, Джеймс, Римус… и все трибуты, которых я собирала и которые не вернулись домой, — отвечает она сразу. И у Регулуса сжимается сердце, потому что он понимает, что она говорит это всерьез. Она правда считает их своей семьей. А ведь сколько родных она уже потеряла. — Слушай, я… честно, я не знаю, как все это происходит, — медленно признается Регулус. — Я был на двух похоронах — дяди Сигнуса и дяди Альфарда. Но я был слишком мал, чтобы что-то понять. А семья у нас… ну, ты и сама поняла, насколько она, мягко говоря, кривая. — Да, заметила, — сухо подтверждает Пандора. — Вот. Моя мать всем занималась. Они оба были ее младшими братьями, жены к тому времени умерли, детей рядом не было. Так что все свалилось на нее. Я ничего толком не понял тогда, и не уверен, что буду особенно полезен сейчас… и Джеймс с Сириусом, возможно, тоже. Но когда придет время, то ты можешь прийти к нам. Если захочешь. Пандора резко выдыхает, вытирает остатки слез и улыбается неуверенно, но искренне. — Спасибо. — Она снова поворачивается к парапету, опирается на него. — Мы, конечно, прошли долгий путь, да? Ты ведь вначале меня терпеть не мог. — Да уж. У меня, похоже, есть привычка убеждать себя, что я кого-то ненавижу сильнее, чем на самом деле, — вздыхает Регулус. — Хочешь совет? — задумчиво говорит Пандора и даже не ждет ответа. — Все это, конечно, хрень, притворство и прочее. Но, мне кажется, ты не на столько уж и в ловушке, как сам себя убеждаешь. Я имею в виду тебя и Джеймса, когда вы вдвоем. Может, если ты позволишь, это сможет быть чем-то отдельным от всего остального. Ты ничего не потеряешь, если попробуешь, Регулус. — Но я ничего и не теряю, если не пробую, — глухо отзывается он. — Разве? — тихо переспрашивает Пандора. И эти слова отдаются эхом в его голове, застревают в горле, отдаются в плечах, проносятся по позвоночнику и оседают в той глубокой внутренней пустоте, что не живот, не сердце, а то неизвестное, где находятся выживание и желание. Разве? Разве? Разве? А разве нет? Разве он не теряет? Разве он уже не потерял достаточно? Да, отвечает себе Регулус. Да. И я устал от этого. ~•~ Сириус, похоже, никогда в жизни не выгонял Джеймса из своей комнаты или вообще из личного пространства, так что ему это даже в голову не приходит, но у Римуса таких сомнений нет. Это не из злости. Он действительно любит Джеймса, искренне, и знает, что тот сможет вернуться позже. Просто Римусу хочется попрощаться с Сириусом наедине, и он не уверен, что выдержит, не расплакавшись снова. Поэтому он говорит: — Джеймс, мне нужно, чтобы ты ушел. И получает от этого легкое удовольствие, просто от факта, что может сказать это вслух, не боясь последствий. Он доверяет Сириусу, да, но он также доверяет Джеймсу, Регулусу, Пандоре. Так здорово, наконец-то иметь людей, рядом с которыми можно быть спокойным, чувствовать себя в безопасности, дома. Джеймс воспринимает это спокойно, даже слишком спокойно. Похоже, у него в голове моментально рождается что-то неприличное, потому что он расплывается в широкой ухмылке, поднимает брови и говорит: — А, ну конечно! Оставлю вас наедине, дети мои. Веселитесь. Только не делайте ничего, чего бы не сделал я! — Невоспитанный, как и твои родители, — бормочет Сириус, качая головой так, будто не улыбается в ответ. — Все не так, Джеймс. Он просто хочет попрощаться. Ведь почти пора уходить, так что ты тоже должен проститься. — А, — повторяет Джеймс, уже тише. — Ну, это дерьмово, конечно. Но ладно. Иди сюда, обниму напоследок. Римус едва не смеется, но все-таки выбирается с кровати и позволяет Джеймсу его обнять. Он уже не может сдержать смех, когда Сириус с места кричит: — Руки убери, Поттер! Джеймс тут же начинает хватать Римуса за руки, восхищаясь тем, какой тот крепкий, пока Сириус не швыряет метко в обоих подушкой, попадая прямо по голове. Прощание получается легким, почти веселым, будто Джеймс уверен, что еще успеет как следует попрощаться потом. Римус не рушит эту иллюзию. Единственный, кто знает, что завтра он не вернется и что после бала его сопроводят в Азкабан, это Пандора. И Сириус узнает… сейчас. Потому что не сказать ему, это слишком жестоко. С последней улыбкой Джеймс поправляет очки, кивает им обоим и выходит, закрывая за собой дверь. — Ну не дуйся, — шепчет Римус, снова забираясь на кровать и устраиваясь рядом с Сириусом, который, да, определенно хмурится. — Только не говори, что ты сейчас ревнуешь. — Я ревную даже к твоей одежде, потому что она все время обнимает тебя, Римус. Конечно, ревную, — бурчит Сириус, лениво махнув рукой. — Я знаю, что вы с ним не… ну, вы просто издеваетесь надо мной, и это даже смешно. Но я же мелочный собственник, Джеймс говорит, что я как собака. Римус фыркает. — Ну ты и правда однажды лизнул его в лицо, когда кто-то другой заявил, что он его лучший друг. — И сделаю это снова, — совершенно без стыда заявляет Сириус. Делает паузу, усмехается. — Хотя он сам не лучше. А если ты думаешь, что я ужасен — о, нет. Регулус, это вообще отдельный уровень. — У тебя явно есть что рассказать, — замечает Римус, и глаза Сириуса сразу загораются, прежде чем он начинает с упоением рассказывать. Римус слушает про Фрэнка, который почему-то умудряется вызывать жуткую ревность у всех подряд, включая Регулуса, который, как выясняется, воткнул вилку в руку кузины за то, что та коснулась Джеймса. Римус в восторге. Сириус болтает без умолку — про тур, про семью, про все подряд, и Римус с удовольствием слушает. Он не может быть рядом. Он никогда не сможет быть рядом. Поэтому он особенно ценит то, что его включают, что он может быть частью этого хотя бы так. И, да, он просто любит голос Сириуса. Обожает. Он такой… родной. — А ты сам? — спрашивает Сириус ближе к концу. — Ты ревнивый? — Не был. Пока не появился ты, — честно признается Римус. Сириус прикусывает губу, глаза искрятся. — А завтра будешь ревновать, когда я буду танцевать со всеми этими Святыми? — Да, — шепчет Римус. — И это нормально, — говорит Сириус, наклоняясь, будто делится каким-то тайным секретом. — Все это время я буду думать только о тебе. — Обещаешь? — тихо спрашивает Римус, приподнимаясь на локте, приближаясь, потому что его невыносимо тянет к нему, он словно пьян от этого ощущения. — Я всегда о тебе думаю, — выдыхает Сириус и замирает, когда Римус поднимает руку, осторожно берет его за челюсть, притягивая ближе. Он не целует его, просто наклоняется достаточно, чтобы прикусить нижнюю губу. Сириус задыхается, вздрагивает, тянется вперед с тихим стоном. — Ого, это было… очень приятно, — сипло выдыхает он, почти в шоке. — Любишь, когда немного прикусываю? — усмехается Римус, но не успевает договорить, потому что Сириус срывается и почти набрасывается на него, валит на кровать, целует яростно, жадно, будто хочет залезть под кожу. Римус совсем не против, но это кажется несправедливым до жестокости — то, что ему придется остановить это. — Да, хорошо, понял. Учту на будущее. Обещаю. Но… — он тяжело дышит, ладонями упирается в плечи Сириуса. — Сейчас, к сожалению, ничего не могу с этим сделать. Сириус. Сириус. Нам нужно остановиться. — Давай не будем, а просто скажем, что сделали это, — бормочет Сириус, уткнувшись носом в изгиб шеи, и пытается незаметно просунуть руки под рубашку Римуса. — Мне ведь и не надо ничего особенного. Просто… ну, как тогда. Быстро, честное слово. Можно? Римус проклинает все на свете за то, что он слуга. Он вздыхает, тянется вниз, хватает Сириуса за локти и подтягивает вверх, прижимая к себе всем телом, обвивает его руками. — Не пойми неправильно, я бы с радостью дал тебе все, чего ты захочешь… но мне нужно идти. — А, да, — Сириус сникает, издает тихий раздраженный звук. Укладывает подбородок на грудь Римуса, поджав губы. — Ну, тогда… завтра? — Милый, — мягко говорит Римус, в горле встает ком. Сириус изучающе смотрит, потом едва слышно бормочет: — Может, утром… перед отъездом? — Прости, — шепчет Римус, и Сириус закрывает глаза. — Знаю, Сириус. Поверь, я сам все это ненавижу. Но… у меня нет выбора. Завтра я весь день с остальными слугами в замке Риддла — готовим праздник. А потом нас всех увезут обратно в Азкабан. — Нам никогда не хватает чертова времени, — выдыхает Сириус и прячет лицо у него в груди. — Слушай… я хотел попросить об одном, — Римус проводит пальцами по волосам Сириуса и ждет, пока тот поднимет голову. Сердце сжимается, когда он видит, что глаза у Сириуса блестят. — Мое письмо. Я не могу держать его при себе, иначе его найдут. Но я подумал… может, ты припрячешь? Оно в тумбочке, рядом с кроватью. Это все, что у меня есть, и я не могу доверить его никому, кроме тебя. — Да, — шепчет Сириус, моргая быстро, яростно. Кивает серьезно, как будто ему поручили важнейшее дело, и Римус не сомневается, что для него это так и есть. — Конечно, Римус. — Спасибо, — тоже шепчет Римус. — А на празднике… я смогу тебя увидеть? — Сириус спрашивает с такой надеждой, голос дрожит. — Я не про «издали взглядами перекинуться» или когда я бокал у тебя с подноса возьму. Я хочу… я хочу… Это опасно. Всегда. Где бы они ни были, что бы ни делали — риск неизбежен. Но они все равно идут на него. Потому что оно того стоит. — Каждые час слуги будут по очереди проверять другие комнаты на этаже — убраться, если кто оставил бокалы, тарелки или еще что. Обычно там уединяются парочки. Если заметишь, что я выхожу, то можешь пойти за мной. У нас будет мало времени, Сириус, но… хоть что-то… Сириус слабо улыбается. — Хоть что-то, этого уже достаточно. Если это с тобой. ~•~ День вечеринки начинается ярко и активно. Пандора поднимает всех на ноги и собирает вместе в такой ранний час, что Сириус с Регулусом считают это преступлением. Оба недовольны, хмурятся совершенно одинаково, и в такие моменты они похожи друг на друга больше, чем Джеймс когда-либо замечал. Это почему-то умиляет.  Джеймс — жаворонок, так что держится нормально. Немного уставший, потому что всю ночь просыпался от кошмаров, но это уже стало привычкой. Он давно с этим свыкся.  Пандора варит кофе, в котором все с готовностью готовы утонуть, лишь бы проснуться, но Регулус кофе не любит, так что Джеймс сам идет на кухню заварить ему чай. Пандора не в курсе, Сириус вот-вот вырубится прямо за столом, а Регулус просто молчит. Он из тех, кто страдает молча, и Джеймс это знает. Знает, и не может сделать вид, будто не замечает. Это делает его жалким? Возможно. Но он всегда был жалким, когда дело касалось Регулуса, с этим он тоже уже свыкся.  И дело даже не в жалости. Он и правда не злится на себя за эту слабость. Напротив, чаще всего она даже успокаивает. Иногда дарит крошечные моменты, которые он потом складывает в сердце, как маленькие сокровища.  Вот как сейчас. Регулус, похоже, по-настоящему удивлен, когда Джеймс ставит перед ним чашку. Сначала он даже не понимает, что это для него, а потом в его глазах читается удивление, на щеках вспыхивает румянец, и это похоже на награду. Джеймс отворачивается, чтобы скрыть улыбку. Регулус берет чашку в обе ладони, как будто держит что-то невероятно ценное, делает первый глоток, медленно оживая, в то время как рядом Сириус вливает в себя кофе, словно это единственное, что поддерживает его в этом мире.  Пандора проводит инструктаж — ничего нового для Джеймса. Они с Регулусом вроде как почетные гости, так что все внимание будет приковано к ним. С ними будут хотеть поговорить, потанцевать, просто постоять рядом. Честно говоря, это, скорее всего, будет невыносимо, но потом все закончится, и они снова станут почти невидимыми.  На празднике придется поесть, чтобы их не посчитали неблагодарными. Придется пожимать руки чиновникам, очаровывать их. Придется благодарить спонсоров, особенно тех, кто жертвовал им во время их Игры. Придется общаться с другими наставниками, даже с теми, чьих подопечных они убили, будто ужасы арены можно просто так взять и забыть. Все это время им нужно быть дружелюбными, вежливыми, счастливыми на вид, и при этом не забывать о спектакле, который они играют: о своей любви.  Сказать, что Джеймс нервничает — ничего не сказать.  Но день все равно пролетает, и вот уже всех отправляют к Доркас, которая на праздник не идет, но выглядит, как всегда, сногсшибательно. На ней нет ее привычного ожерелья «Святыня пуста», и Джеймс не может вспомнить, когда видел его в последний раз. Зато украшений на ней море, и он все время отвлекается, зачарованный блеском. Это ее смешит.  — Ты прекрасна, — говорит он искренне. — Ну, ты всегда сногсшибательна, конечно, но ты поняла.  Доркас смеется:  — Поняла, да. Спасибо. Повернись… ага, спасибо, любовь моя. Ты тоже сегодня великолепен.  — Это все благодаря тебе.  — Мм, нет, настоящая красота не в том, что видно. Это нечто другое. Ты ею сияешь.  Джеймс чувствует себя нелепо застенчивым.  — Правда?  — Правда, — подтверждает она.  — А… как думаешь, Регулус тоже так считает? — бормочет Джеймс почти неслышно, потому что он мазохист и, конечно же, до боли жалкий. Доркас разворачивается к нему лицом, взгляд становится мягким. — Уверена, он это видит больше, чем кто бы то ни было в этом мире. Думаю, ты светишь для него так ярко, что это ослепляет. Настолько, что ему трудно разглядеть тебя по-настоящему. — А я хочу, чтобы он разглядел, — шепчет Джеймс. — Не волнуйся, — успокаивает Доркас. — Он не может отвести взгляд. А глаза… они, по-моему, уже начинают привыкать. И Джеймсу становится так хорошо от этой мысли, что он прячет лицо, начинает нервно теребить запонки, раскачиваясь с пятки на носок, потому что надежда, которую она разожгла, просто не дает усидеть спокойно. Доркас берет его за руки, освобождая запонки, и вручает ему свою крошечную сумочку с защелкой, чтобы было чем заняться, пока она порхает вокруг и заканчивает приводить его в порядок. Они все сегодня идут как одна команда, и впечатление должны производить соответствующее. Доркас собирает всех по очереди, и к моменту, когда заканчивает, они выглядят так ослепительно, что Джеймс чуть не плачет от умиления. На Регулусе, черт возьми, водолазка из нежнейшего кашемира, из-за которой он кажется таким домашним и теплым, что Джеймсу хочется заползти к нему под ткань и жить там вечно. Пандора в брючном костюме, верх которого переходит в накидку, почти в плащ — выглядит так эффектно, что Джеймс чувствует, что будет напоминать себе каждую минуту не наступить на нее. Сириус в черных брюках, будто нарисованных на нем, и в рубашке с глубоким вырезом — не слишком откровенно, но достаточно, чтобы другие мечтали увидеть больше. А еще Доркас дала ему туфли на каблуке, и теперь он выше Джеймса, хоть и всего на пару сантиметров. Остается только добраться до замка. Конечно же, в каретах. Хотя Джеймс до сих пор считает это абсурдом, ведь есть же машины. Карета высоко, садиться неудобно, нога болит — зря он не взял трость. А запряжены эти кареты в существ, которых называют фестралами — странные, почти механические лошади с паровыми элементами. Их, якобы, могут видеть только те, кто видел смерть. Сириус говорит, в этом есть символика: в день представления трибуты фестралов не видят, а вот Победитель — да, на Туре победителя. Джеймс считает это жутким, и фестралы, честно говоря, пугают до чертиков. Всю дорогу до замка Сириус с Пандорой поддерживают их с Регулусом, подбадривают, напоминают о важном. Это приятно, но от нервов не спасает. Хотя… когда Регулус вдруг накрывает его руку своей, на секунду замерев, а потом переплетает пальцы, то Джеймс забывает о волнении. Он просто смотрит, как идеально подходят друг к другу их руки. Но радость мгновенно исчезает, когда он понимает, почему Регулус это сделал. Они прибыли. Пандора выходит первой, за ней Сириус, прыгает на каблуках так, будто это легко. Джеймс и Регулус на секунду замирают, переглядываются, а потом выходят. Регулус подает руку, чтобы помочь, и Джеймс благодарен. А внутри… его сразу накрывает. Бальный зал огромный, людей море. Все сверкает, все в ярких цветах, с претензией на стиль. Смех, взгляды, слишком много всего. Длинный стол, заваленный едой, на которую, Джеймс уверен, никто и не посмотрит. Слуги с подносами снуют туда-сюда. Бара нет, но есть целый стол с вином и шампанским. Первый час проходит в каком-то безумии. Сириус уговаривает сначала разобраться с самыми важными пунктами. В первую очередь — встреча со спонсорами. Джеймс и правда благодарен, и не приходится даже притворяться. Да, они возможно требовали шоу, но они ведь заплатили деньгами, которые в итоге спасли жизнь. Его и Регулуса. Регулусу все дается тяжело, Джеймс это видит. Но сегодня все будет тяжело. Это же кошмар для него: толпы, разговоры. Джеймс старается тянуть на себе как можно больше. Сириус тоже помогает — они вдвоем умеют быть обаятельными, особенно вместе. Уходят от каждого разговора с улыбками на лицах собеседников. С чиновниками разбирается Пандора. Она как Святая, хотя бы знает их имена и ведет себя уверенно, а все остальные просто следуют за ней. Атмосфера сразу меняется, потому что у этих людей в руках настоящая власть. Джеймс чувствует себя отвратительно после всех этих рукопожатий — словно притворяется, будто все, что они делают, не вызывает страданий, не уничтожает дистрикты, не порождает бедность и смерть. Будто все это нормально. Может, они и не пишут законы, но исполняют их с рвением — с таким, будто им нравится держать остальных внизу, чтобы самим быть повыше. Он с облегчением отходит от этой сцены, когда Сириус уводит их прочь и обещает: все, с этими людьми можно больше не взаимодействовать. Осталось только поболтать с наставниками и вежливо пообщаться с теми, кто сам подойдет. Первую волну наставников они проходят вместе с Сириусом и Пандорой — это те, с кем Сириус не особенно дружен. Люциус, Яксли… напряжение висит в воздухе, как и ожидалось. Люциус — худший. — Постарайся никого не зарезать сегодня, Регулус, — говорит он, поднимая бокал вина в насмешливом тосте. — Все-таки официальное мероприятие. И твой… роман не будет спасать тебя вечно. — Отвали, Малфой, — отрезает Сириус, раньше, чем кто-либо успевает ответить. — Ты, как всегда, не умеешь держать язык за зубами, — фыркает Люциус. Яксели усмехается: — Зато он точно умеет пользоваться им по назначению. — Кивает на Сириуса, точнее, на метку у него на шее. Джеймс точно знает, кто ее оставил — Римус. — Даже если этот «роман» не спасет, Сириус может и телом подработать. Джеймс и Регулус одновременно делают шаг вперед, отпуская руки, готовые пустить их в дело, но Пандора резко выставляет руку, удерживая Регулуса, а Сириус в последний момент ловит Джеймса за грудь, не давая двинуться. Мгновение, и группа убийц, привыкших к крови, смотрит друг на друга в гробовой тишине, никто не прочь пополнить список жертв. Только Пандора остается пугающе спокойной. — Да-да, Яксли, продолжай. Всем уже ясно, насколько ты озлоблен на то, что Святые не находят тебя хоть сколько-нибудь привлекательным, — Сириус резко улыбается. — Ты же знаешь, они не выбирают второсортных. А то, что ты именно такой, это уже не моя вина. — У некоторых есть стандарты, Блэк, — огрызается Яксли. — Это ты себе так каждый раз говоришь, когда тебе отказывают? — мурлычет Сириус и смеется, когда Яксли срывается вперед, но его тут же удерживают. — Ладно, мы закончили. У Победителей этого года есть дела поважнее, надеюсь, вы понимаете. — Мы-то понимаем, — произносит Люциус. — А ты, Сириус, ни разу не сделал из трибута Победителя, правда? Жаль, что тебе было не так важно, как сейчас, с братом и лучшим другом. Может, кто-то из них бы тогда и выжил. Сириус замирает, челюсть сжимается, взгляд леденеет. Джеймса накрывает такая волна ярости, что он даже не замечает, как начинает говорить: — Эй, Рег, помнишь, как ты тогда отрубил Мальсиберу руку? — Конечно, — отвечает Регулус спокойно, голос — ледяной. — Приятное было чувство, да? — Чертовски приятное, — не задумываясь, бросает Регулус. — Единственное, о чем жалею, что не добил его. — Все в порядке, любовь моя, — улыбается Джеймс Люциусу. — Я закончил за тебя. — Это правда, — кивает Регулус. — Но Эйвери ты сам разнес. Жаль, наставник его не подготовил к встрече с нами, да? — Большая потеря, — лениво говорит Регулус. — В следующем году, — шипит Люциус, глядя прямо на Сириуса, — я прослежу, чтобы твои трибуты не дожили до второго дня. — Я бы на твоем месте был осторожен, Люциус, — Сириус прищуривается. — В прошлый раз это для тебя плохо закончилось. Люциус делает шаг вперед, в глазах сверкает ярость. — Ты, мелкий… — Как сказал Сириус, — спокойно вмешивается Пандора, — мы закончили.  Она бросает на Люциуса и Яксли такой холодный, уничтожающий взгляд, что те действительно затыкаются. Может, просто потому что она Святая — Джеймс не уверен. Но Пандора сказала, что все, и значит все. Никто не спорит, когда она уводит их прочь.  Они проходят еще пару наставников, которых Сириус знает разве что по имени — вежливо, но отстраненно. Некоторые уже успели напиться, что на самом деле немного грустно.  Сириус исчезает сразу же, как только они натыкаются на Марлин, Фрэнка и Эммелину. Он тут же просит Марлин потанцевать, получает в ответ смех и четкое «в твоих гребаных мечтах, Блэк», и драматично хватается за сердце, как будто его подстрелили. Эммелина жалится над ним, или просто выручает, и говорит, что не прочь потанцевать. Сириус оживляется и уносится с ней на танцпол.  Марлин куда-то уходит за новым бокалом, и вот их остается четверо. Фрэнк переводит взгляд с Джеймса на Пандору и обратно, потом на Регулуса.  Наконец, прочищает горло:  — Ну что, Джеймс...  — Нет, — резко обрывает Регулус, глаза сужены, он отпускает руку Джеймса, но тут же хватает за предплечье и уводит прочь, не объясняя ничего, оставляя Пандору с Фрэнком.  — А мы куда? — бормочет Джеймс, чуть развеселившись.  — Танцевать.  — Правда? Обычно, знаешь, об этом хотя бы спрашивают…  — Молчи и танцуй, — ворчит Регулус, все еще хмурый.  — Ладно, ладно, — усмехается Джеймс и притягивает его ближе, берет за талию, обнимает.  Регулус весь как натянутая струна, зажатый, будто внутри сражается с кем-то. И Джеймс бы отдал все, чтобы встать рядом с ним в этой битве, чтобы помочь, или пасть рядом. Но он не знает, с чем бороться. Все, что остается, это быть рядом. Держать крепко. Не обращать внимания на напряжение.  Они танцуют среди множества пар. Люди оборачиваются, понимая, кто это — их рассматривают, обсуждают. Но, к счастью, никто не стоит достаточно близко, чтобы слышать разговор.  Джеймс все равно говорит тихо:  — А ты вообще к чему сейчас ревнуешь?  — Ты ему нравишься, — бурчит Регулус.  — Ну, во-первых, скорее просто как друг. А во-вторых, даже если бы и не просто, для тебя это какое имеет значение? Ты же знаешь.  — Да, но он… — Регулус резко замолкает, не по собственной воле, просто смотрит на Джеймса, и будто застывает. Все раздражение испаряется, как будто его никогда и не было. Они раскачиваются в ритме медленного танца, а Регулус смотрит на него с приоткрытыми губами.  — Что? — тихо спрашивает Джеймс.  Регулус сглатывает.  — Ты красиво выглядишь.  — А ты выглдяишь… как дом, — шепчет Джеймс, потому что это первое, что слетает с губ. Чистая правда.  И всего четыре слова, но в них что-то волшебное, потому что Регулус просто тает. Джеймс чувствует это, как он мягко оседает в его объятия, обвивает руки вокруг шеи, прижимается ближе. Все напряжение исчезает. Джеймс обнимает его крепче, и они продолжают танцевать, теперь уже так близко, что весь остальной зал как будто исчезает.  — Прости, — глухо говорит Регулус.  — За что? За то, что поцеловал меня вчера? — спрашивает Джеймс, внимательно глядя ему в глаза. Да, он хочет об этом говорить.  — Я… это было… необходимо, — начинает Регулус, и напряжение снова медленно возвращается.  — Не ври мне, — отрезает Джеймс. — Думаешь, я не знаю, когда ты притворяешься, а когда нет? Ну же, дай мне хоть каплю уважения. Я знаю, что это было по-настоящему.  — А ты… это тебя расстроило? — осторожно спрашивает Регулус.  Джеймс колеблется. И в ту же секунду в глазах Регулуса появляется тот самый панический взгляд, такой же, как в ту ночь, когда он попросил остаться с ним. И каждый раз это рвет Джеймсу сердце. И каждый раз он не может отказать. Как он мог бы? Он любит Регулуса. И не хочет отталкивать его. Никогда. Даже если это больно — подпускать так близко и все равно не иметь. — Все… сложно, — выдыхает Джеймс в итоге.  Регулус хрипло смеется, дыхание срывается. — Да уж. У нас всегда все сложно, правда?  — Не это, — спокойно говорит Джеймс, притягивая его еще ближе, чтобы показать, что именно он имеет в виду. — Думаешь, в той другой жизни у нас все так просто? Я представляю, что мы танцуем именно так — близко, у камина, в полутьме.  — Я представляю это с десяти лет, — едва слышно отвечает Регулус. — В моей голове мы всегда одни.  — Мы можем быть одни, — говорит Джеймс. — Можем прямо сейчас уйти отсюда куда-нибудь, где нас никто не найдет. В таком огромном замке наверняка есть варианты.  — Мы не можем, — Регулус качает головой. — Мы должны… — Мне плевать, что мы должны, — резко перебивает Джеймс. — Ты же знаешь, что все подумают.  — Что мы сбежали, — шепчет Регулус.  Джеймс закатывает глаза, сдержанно усмехаясь:  — Нет, Рег. Подумай. Все решат, что мы спрятались в каком-нибудь углу, чтобы трахнуться.  — А, — выдыхает Регулус, заливаясь краской. Он резко втягивает воздух, прикусывает губу так сильно, что Джеймс видит, как остается белый отпечаток от зубов. Это так… чертовски соблазнительно.  — Не смотри на меня так, — шепчет Джеймс, чувствуя, как все внутри напрягается, как жар разливается по венам, как дыхание сбивается.  — Я не могу иначе, — так же тихо отвечает Регулус, тяжело выдыхая.  — А я… я не могу это делать, — срывается голос у Джеймса. — Не могу, Регулус. Не сейчас. Не на этой неделе, когда мы притворяемся. Я не выдержу снова пройти через это, зная, что ничего не изменится. В этот раз — не смогу.  Регулус выглядит так, будто его ударили.  — Ты жалеешь о том, что было в прошлый раз?  Прошлый раз. Тот последний день в Святыне, когда были только они двое, когда все зависело от их желаний и решений. Когда не было камер, не было зрителей. Только они. Те поцелуи — глубокие, отчаянные. Последний раз, когда они касались друг друга без чужих глаз. Теперь Джеймс думает, что это было как прощание. Подарок на прощание с тем, что они никогда не смогут иметь.  — Да, — хрипит он. Потому что да. Он говорил, что не будет жалеть. Но жалеет. До боли. До жажды. До желания снова — даже если будет больно, все равно снова.  — Я знал, что ты пожалеешь, — шепчет Регулус, закрывая глаза.  — Я не могу иначе, — вторит ему Джеймс, мягко, тихо. И когда глаза Регулуса снова открываются, он добавляет: — Я не могу не любить тебя.  Регулус сдавленно всхлипывает и тянется вперед, хочет поцеловать, хочет приблизиться, но Джеймс осторожно отворачивается, прижимая щеку к его щеке, зарываясь лицом в плечо и сжимая глаза. Это первый раз, когда он отказывается от Регулуса. Первый раз, когда не принимает то, что тот предлагает. И это разбивает ему сердце.  — Прости, — хрипит Регулус. — Прости. Прости меня, Джеймс, я знаю… я знаю, прости.  — Эй, Регулус, все… все нормально. Просто дыши, — Джеймс отстраняется немного, чтобы посмотреть на него. — Слушай, я не виню тебя за то, чего ты не можешь. И правда, я сам не уверен, что могу, особенно сейчас. Не здесь.  — Я был с тобой жесток. Я просил слишком много и почти ничего не давал, — слова вылетают из Регулуса в каком-то отчаянии. — Я тебя игнорировал, потому что… потому что мне постоянно страшно. До ужаса. И делать вид, что у нас что-то есть, становится только больнее. Но я не могу оставить тебя. Не могу перестать хотеть. Я все еще хочу. Я теряю тебя снова и снова. Постоянно. И я это ненавижу. Я тебя ненавижу за это. За то, что не могу тебя иметь. Потому что даже когда мог бы — не готов. Или боюсь. Или кто-то пытается присвоить тебя. Или все сразу. Я ненавижу это. Все. Я… — Регулус, — тихо перебивает Джеймс.  — Я тебя ненавижу. И все, и всех. Кроме тебя, — шепчет Регулус, весь натянут, как струна, как будто вот-вот сломается. — Я теряю тебя. Я чувствую это. Ты устаешь от меня, и я даже не злюсь, потому что я сам от себя устал. Я… я больше всего ненавижу себя.  — Регулус, мне нужно, чтобы ты остановился. И чтобы ты дышал, — говорит Джеймс, проводя руками вверх и вниз по его спине, сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Он сглатывает, борется с комом в горле, наклоняется вперед, прижимаясь лбом к его лбу. Дышит. Ждет, пока Регулус начнет дышать в такт. — Слушай, хорошо? Я не устаю от тебя. Никогда не устану. Да, я устал, но не из-за тебя. Из-за всего дерьма, что происходит вокруг. И если я где-то ставлю границы, отстраняюсь, это не значит, что ты меня теряешь.  Регулус начинает дышать вместе с ним — вдох, выдох, снова и снова, пока не становится легче, не превращается в естественное движение. Его пальцы сжимаются на плечах Джеймса, и он прижимается ближе, будто хочет исчезнуть в нем, спрятаться внутри. Когда-то он сказал, что рядом с Джеймсом чувствует себя в безопасности. И ничего в мире никогда не заставляло Джеймса чувствовать себя одновременно таким сильным… и таким хрупким.  Постепенно Регулус немного отпускает.  — Я знаю, что мы к себе гораздо строже, чем заслуживаем, — шепчет Джеймс. — И что полюбить себя, это не вопрос простого решения. Но, думаю, попытка все-таки того стоит.  — Я даже не нравлюсь себе, — говорит Регулус почти беззвучно.  — Это настоящая трагедия, — мягко отвечает Джеймс. — Потому что ты один из моих любимых людей. Я бы хотел, чтобы ты знал себя так, как я знаю тебя.  — А если ты ошибаешься? — хрипло спрашивает Регулус.  Джеймс чуть отстраняется и смотрит ему прямо в глаза.  — А если это ты ошибаешься?  Регулус держит взгляд, и в его глазах такая буря, что Джеймс чувствует, будто его затягивает в воронку, из которой нет выхода. Он по-настоящему борется. И, если честно, Джеймсу самому не легче. Но каждый по-своему пытается.  Регулус сглатывает и вдруг, без перехода, тихо спрашивает:  — Ты… ты все еще будешь приносить мне цветы?  — Конечно, Регулус. Я все еще буду приносить тебе цветы, — мягко отвечает Джеймс, уголки губ поднимаются в улыбке.  — Хорошо. Тогда… если ты вдруг постучишь, то я приглашу тебя на чай, — шепчет Регулус. — Если… если это нормально. Тебе не обязательно заходить, конечно. Но можешь, если захочешь. Я бы… хотел. Правда.  — Это было бы хорошо, — тихо признается Джеймс.  — Знаешь, бывают дни, когда я не могу говорить, — говорит Регулус. — Просто… не могу. Это случается все реже, но иногда я вообще так себе собеседник.  — Тебе не обязательно говорить, — Джеймс берет его за руку, мягко переплетает пальцы. — Мы можем просто сидеть в полной тишине, и я все равно буду счастлив, если ты захочешь, чтобы я был рядом.  — Я всегда хочу, чтобы ты был рядом, — едва слышно признается Регулус.  — Тогда ты можешь иметь это всегда, — уверяет Джеймс. — Тебе не нужно ничего мне отдавать, чтобы заслужить меня. Если хочешь увидеть меня, то зови. Если хочешь посидеть рядом, то покажи, где.  — Я хочу… — Регулус запинается, потом тянет их сцепленные руки к губам, хотя не прикасается. Смотрит на Джеймса из-под ресниц. — Можно?  У Джеймса будто сердце падает куда-то вниз, живот переворачивается.  — Можно.  Регулус закрывает глаза и начинает целовать его пальцы — нежно, осторожно, с благоговением. Костяшки, изгиб между большим и указательным. Будто руки Джеймса святые. Будто в них не кровь, а свет. Джеймс замирает, едва дышит. Весь его мир сейчас, это касания, полные тихого поклонения. Это не прекращается — наоборот, все становится только сильнее. Регулус целует Джеймса с нарастающим рвением, почти с отчаянием. Он раскрывает его ладонь, проводит теплыми поцелуями по коже, по выпуклости под большим пальцем, по изгибу запястья. Долго приникает губами к месту, где бьется пульс, прямо под кожей. Джеймс едва дышит.  Ему страшно, что он сейчас заплачет. Серьезно. Глаза горят, и это… это не похоже ни на что, что он когда-либо чувствовал. Он одновременно хочет, чтобы это закончилось, и чтобы это никогда не кончалось.  — Рег… — срывается с губ Джеймса, он моргает быстро, отчаянно.  — Эти руки… их нужно боготворить, — произносит Регулус как будто мимоходом, но в голосе слышится искреннее возмущение тем, что в честь этих рук до сих пор не построено ни одного храма. — Я обожаю твои руки.  — Они… — Джеймс сглатывает, — они разрушают теперь. Раньше не разрушали. Теперь они грубые. В крови.  — Теплые, — отвечает Регулус, целуя его дрожащие пальцы. — Надежные. Сильные. Эти руки держат тех, кого ты любишь. Эти руки заботятся. Они нежные. Они умеют ласкать. — Он слегка поворачивает ладонь, приникает губами к пространству между большим и указательным пальцем — туда, где лежит рукоять топора. — Я почти не переношу прикосновений, но чаще всего мне не хватает именно твоих.  — Регулус… Регулус… — шепчет Джеймс, голос надламывается, пальцы дрожат у губ Регулуса.  — У тебя прекрасные руки. Ты прекрасен, Джеймс, — говорит Регулус, поднимая на него взгляд, чтобы он точно это понял. В его глазах полная уверенность. Он склоняет голову, прижимается щекой к раскрытой ладони Джеймса, закрывает глаза с такой беззащитной, чистой верой, что Джеймсу на секунду буквально нечем дышать. И он говорит, выдыхая: — Быть касаемым тобой, это будто благословение. Я знаю, что не достоин, но жажду этого постоянно.  — Я же… я дьявол, — хрипит Джеймс.  — И дьявол тоже. Ты для меня все, — шепчет Регулус. Он снова целует его ладонь, не открывая глаз, снова и снова, как будто пьет спасение с самого источника.  — Ладно… ладно, ладно, — сбивчиво выдыхает Джеймс, снова притягивает их лбами друг к другу, обнимает за талию, переплетает пальцы, начинает покачиваться, как будто они все это время продолжали танцевать. — Ты… ты не можешь делать со мной такие вещи. Мы ведь только что говорили об этом, Рег…  — Прости, — тихо бормочет тот.  — Господи, только не извиняйся, — почти смеется Джеймс, выдох сбивается. — Ты… ты потрясающий. Ты настолько чертовски прекрасен, Регулус. Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.  Регулус ненадолго замолкает, а потом произносит:  — Кажется, чаще всего, несмотря на все мои старания… я только и делаю, что причиняю тебе боль.  — Это не все, что ты делаешь, — шепчет Джеймс. — И даже когда причиняешь, это все равно чертовски хорошо. Я не могу насытиться тобой.  — Помни про границы, Джеймс.  — Да какие к черту границы, ты их только что сровнял с землей. Мне плевать. Иди сюда. Мне тебя не хватает. Я…  — Нет, — перебивает Регулус и опускает голову, не давая Джеймсу дотянуться для поцелуя. — Ты сам сказал нет. Сказал, что тебе так будет лучше. И я это уважаю, Джеймс. Я не собираюсь делать что-то, о чем ты потом пожалеешь. Больше — никогда.  — Черт, я идиот, — стонет Джеймс. — Забудь, что я вообще это сказал, ладно? Я уже забыл. Видишь, как просто?  — Нет, Джеймс, — говорит Регулус, с тихим, почти теплым смешком. Он обнимает Джеймса за шею, прижимает их сцепленные руки к груди, целует их и мягко опускает голову ему на плечо. — Я сделаю правильно. Если не могу взобраться, то я вырасту.  — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Джеймс.  Регулус только гулко мурлычет:  — Не важно. Просто танцуй со мной. Только мы. Это наше, даже если мы не одни.  — Наше, — кивает Джеймс. — Только ты и я, любовь моя. И это правда. Они стоят так близко, покачиваются в медленном круговом ритме, держатся друг за друга, как будто в мире нет ничего, кроме них. Для Джеймса весь зал — да и весь мир — исчезает. Никаких людей. Никаких звуков. Ничего.  Только это. Только они.  ~•~  Сириус успевает потанцевать минимум с восемью разными людьми. Эммелина в какой-то момент бросает его, решив отыскать Марлин — вероятно, чтобы пригласить ее на танец. Но, как Сириус замечает, это у нее явно не выходит: Марлин танцует с Пандорой. Видимо, та либо не нашла Марлин вовремя, либо Марлин просто отказала, что неудивительно, она не любит танцы.  Сириус переключается на Святых — тех, с кем он уже наладил отношения, и тех, на кого рассчитывает в следующем году. Потому что работа наставника не заканчивается никогда. Даже сейчас он продолжает вкладываться.  А вот Джеймс и Регулус стоят там, где стояли, по-прежнему обнявшись, в каком-то своем собственном мире. Их никто не трогает — ну, разве что смотрят. В зале слышны смешки, шепот, но никто не решается подойти. Потому что вместе они выглядят… умиротворенно. Настолько, что будто любое вмешательство будет преступлением. Они почти не танцуют, просто держат друг друга и покачиваются — словно используют музыку как предлог, чтобы не разжимать объятий.  Сириус не будет лгать: он немного завидует. Он не может просто так взять и прижаться к любимому человеку, раствориться в нем, забыв обо всем. Вместо этого он танцует с людьми, к которым ничего не чувствует, и между партнерами все время ищет глазами одного-единственного, ради которого бросил бы остальных без колебаний.  Найти Римуса легко. Сириус заметил его с первой минуты и с тех пор находит снова и снова. Он там — самый красивый засранец в этой комнате, даже в унылой серой форме и с черной маской, скрывающей пол-лица. И все равно затмевает всех. То, что остальные этого не видят, только доказывает, какие они глупые и пустые — ослепленные огнями, фальшивыми улыбками, они не замечают настоящего.  Римус не всегда смотрит на него — у него есть работа. Но сейчас он смотрит. И каждый раз, когда это происходит, в его взгляде читается нечто такое, что заставляет по спине Сириуса пробегать дрожь, даже с другого конца зала. Сегодня в этом взгляде есть нечто большее — что-то, от чего у Сириуса перехватывает дыхание.  — Простите, Борис, — вежливо говорит Сириус, с виноватой улыбкой, отходя назад. — Немного устал, мне нужен короткий перерыв, но не переживайте, я еще обязательно украду у вас еще один танец.  Борис только смеется, не обижается на внезапный уход. А Сириус легко ускользает с танцпола: большинство все равно заняты Джеймсом и Регулусом. Его никто не останавливает, и он уходит все дальше по коридору, где звук вечеринки постепенно стихает.  На этом этаже три крыла с множеством комнат… зачем — Сириусу все равно. Он идет, пока все не становится по-настоящему тихо, выбирает первую попавшуюся дверь и прислоняется к ней, чтобы подождать.  Ждать приходится недолго. Вскоре слышны шаги, Сириус оборачивается, и видит, как Римус подходит по коридору. Он почти не смотрит в его сторону: подходит к первой комнате, стучит, ждет пару секунд, заходит. Сириус открывает свою — оказывается, это кладовка с моющими средствами. Ну… поздно жалеть. Он что, не мог выбрать комнату с кроватью?  Он стоит и ждет, не двигаясь. Но стоит Римусу войти и снять маску, как Сириус бросается к нему с поцелуем… и немного промахивается. Сириус в этих чертовых ботинках почти вровень с ним по росту, но не совсем. Так что целует он куда-то сбоку.  — Упс, — выдыхает Сириус, отступая и моргая. — Ты стал чуть выше, чем обычно, — замечает Римус с мягкой улыбкой, ладони скользят по бокам Сириуса. — И… кладовка?  — Я не знал, что за дверью, пока не вошел, — бурчит Сириус, обнимая Римуса за плечи и прижимаясь ближе. Ему даже не нужно тянуться, чтобы соприкоснуться лбом с его лбом. — Сколько у нас есть?  — Пару минут, не больше. Прости. Я знаю, что этого мало, но…  — Но хоть что-то.  Римус тихо улыбается, наклоняется и касается его губ — легко, нежно.  — Это точно. Ты сегодня красивый. Мне нравятся каблуки. — Он проводит пальцем по вырезу на груди Сириуса, где рубашка плавно открывает кожу. — Но мне это нравится больше, когда смотрю только я.  — Мне тоже, — признается Сириус.  — Сколько людей на тебя сегодня пялились… — Римус качает головой, руки ложатся на его бедра, сжимают.  — Пусть пялятся, какая разница, — отмахивается Сириус. — А ты?  — Я едва работаю, потому что ты мешаешь мне дышать, — отвечает Римус, целуя вдоль его челюсти.  У Сириуса перехватывает дыхание, глаза прикрываются, когда губы Римуса находят его шею и прикусывают — легкий укол зубов, и все тело вздрагивает. Он снова чувствует себя легким, дрожащим, растворенным. Он хочет только одного: Римуса.  Сириус запускает пальцы в его волосы, тянет осторожно, издавая звук, который без стеснения можно назвать жаждущим, но ему все равно, потому что это срабатывает. Римус сразу поднимает голову, и тогда все становится просто: его рот рядом, его поцелуй — вот он, и он позволяет Сириусу взять все, чего тот хочет.  Сириус хочет этого всегда. Каждый день. Целовать Римуса, держать его, иметь. Он не чувствует себя целым, и, вероятно, никогда не почувствует. Но сейчас, когда он с ним, не приходится страдать от боли, от невозможности, от желания. Сейчас — только покой. Он может защитить его. Сохранить. Потому что он любит его. Господи, как он его любит, с каждым ровным ударом сердца.  — Я люблю тебя, Римус. Очень, — шепчет Сириус, когда Римус медленно отстраняется. — Я знаю, тебе пора. Я понимаю. Но я уже скучаю. Нам вечно не хватает времени, но я так, так чертовски рад, что увидел тебя. Я… я сохраню письмо, честно. Увижу тебя через шесть месяцев.  Римус делает глубокий вдох, выдыхает медленно, тянется к маске, но Сириус перехватывает его запястье, наклоняется и целует внутрь, потом поворачивает голову и целует его губы снова. Когда отстраняется, Римус смотрит на него с такой мягкой, полной любви улыбкой, что у Сириуса перехватывает горло.  — Я тоже тебя люблю, — шепчет он. Наклоняется, мягко касается лбом лба, вздыхает с тихой тоской и отступает. — Подожди пару минут, прежде чем выйти. И не забывай заботиться о себе. Увидимся через шесть месяцев, милый.  Он надевает маску и выходит, будто его и не было. А Сириус остается стоять, прижав ладонь к губам, с зажмуренными глазами, сдерживая то, что рвется наружу — этот ком, этот сдавленный всхлип, эту боль. Он не может позволить себе сорваться. Не в этот раз.  Когда Сириус возвращается на праздник, его глаза сухие, на лице сияет улыбка. Никто не догадывается, как ему больно. Никто — кроме одного красивого засранца в маске, который смотрит на него издалека и не может подойти ближе.