Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймс слышит шарканье ботинок у входа в пещеру, и его сердце срывается с места, когда он резко поворачивает голову в ту сторону. Раздались два пушечных выстрела, один за другим, и с тех пор он едва дышит.  Может, это глупо, но Джеймс отказывается даже допускать мысль, что это был Регулус, несмотря на то, что вероятность… Ну. Он просто не принимает этого без доказательств, и где-то глубоко внутри него все еще живет уверенность, что он бы почувствовал, если бы Регулуса больше не было. Это не просто романтическая чепуха, он искренне верит, что на каком-то фундаментальном уровне все бы изменилось, если бы Регулус исчез из этого мира.  Его оптимизм гаснет, когда лианы у входа грубо срезают, оставляя широкий проход, в который входит Мальсибер. Джеймс начинает двигаться еще до того, как осознает это, опираясь одной рукой о стену и перенося вес на здоровую ногу, чтобы выпрямиться. В одной руке у него топорик, другой он удерживает равновесие, прижимаясь к стене пещеры.  Мальсибер замирает у входа с мечом в одной руке, другая аккуратно обмотана там, где Регулус отрезал кисть. Он оглядывает Джеймса с ног до головы, потом фыркает.  — Что ж, — говорит он, указывая перевязанной рукой на ногу Джеймса, — похоже, у нас у обоих есть свои слабости, а?  — Есть такое, — признает Джеймс.  — Можно сказать, уравнялись, — задумчиво произносит Мальсибер.  Джеймс сжимает губы. — Ну, не знаю, не совсем, правда? Ты, по сути, можешь просто развернуться и уйти, а у меня такого варианта нет.  — Верно, — кивает Мальсибер, — но ты можешь сражаться двумя руками, а я нет.  — Зато у тебя оба локтя работают, — парирует Джеймс.  Мальсибер хмыкает. — Это да, а у тебя оба колена. Больно двигаться, но ты можешь. Если честно, думаю, у нас вполне честный бой.  — Не уверен, что так это работает, — бормочет Джеймс.  — Может, и нет, — пожимает плечами Мальсибер. — Но, если честно, мне все равно.  — Можно было догадаться, — вздыхает Джеймс.  — Определенно, — согласно кивает Мальсибер с усмешкой. Он лениво крутит меч в руке, и Джеймс с неохотой признает, что выглядит это довольно круто. — Твой парень весьма сообразительный, Поттер, ты в курсе?  — В курсе, да, — отвечает Джеймс.  — Проблема в том, что его уверенность в собственной гениальности заставляет его забывать, что он не единственный умный на свете. А я, между прочим, тоже недурен, — говорит Мальсибер, небрежно прислоняясь к стене пещеры. — Он убедил нас отправить Уиллу подальше, сказал, что ты направляешься к стартовой точке, чтобы украсть наши припасы. Врал красиво, надо отдать должное.  — Звучит так, будто ты не так уж и умен, как сам утверждаешь.  — О, не назвал бы это глупостью. Скорее, предосторожностью. Не буду врать, поначалу я действительно купился на его уловку. Гнался за ним прилично, но кто бы удержался? Мне очень хотелось его убить.  — Ну, не получилось, да? — невозмутимо говорит Джеймс, сжимая пальцы на топорике, сердце гремит в груди. Ему просто нужно знать, что с Регулусом все в порядке. Если Мальсибер проболтается…  Мальсибер лишь довольно ухмыляется, от чего сердце Джеймса уходит в пятки.  — Не забегай вперед, Поттер. Видишь ли, нас сюда привел твой крик. И я задумался, если ты был в порядке и шел к стартовой точке, зачем так кричал? Я подумал еще и задал себе вопрос, почему Блэк просто ждал нас? Словно жаждал, чтобы его догнали, верно? И конечно, он бы никогда не ушел далеко от своего драгоценного парня. Так где же был ты?  — Ну вот ты меня и нашел. Возьми с полки пирожок, — саркастично бросает Джеймс.  — Ты смешной, Поттер, — отвечает Мальсибер со смехом, злым и торжествующим. — Я ведь не был уверен, поэтому решил вернуться и разобраться. И представь мое удивление, когда я нашел закрытый капкан с кровью. Этого было достаточно.  Джеймс смотрит на него с каменным лицом. — Да-да, очень умно. Ты закончил хвастаться?  — Знаешь, жаль, что ты не присоединился к нам, когда была возможность, — качает головой Мальсибер. — Из тебя мог бы получиться толк.  — Ты бредишь, — отрезает Джеймс.  Мальсибер цокает языком. — Ну брось, Поттер. Ты сильный, с этим не поспоришь. И если бы ты не был таким чертовски мягким, это бы что-то значило. Мы могли бы сделать из тебя кое-что. А Блэк? Мы бы позволили тебе отвернуться, пока его медленно убивают.  Джеймс замирает, лицо меняется, взгляд цепляется за Мальсибера. Тот улыбается — жестоко, со злорадством. Будто в пещере становится холоднее, кожа Джеймса покрывается мурашками, а в ушах звенит. От одной только мысли его подступает тошнота, но сильнее этого только чистая, жгучая ярость. Едва успевает затихнуть последнее слово Мальсибера, как Джеймс со всей силы кидает в него топорик, не колеблясь ни секунды. Им движет не только инстинктивное желание защитить, но и пылающая необходимость стереть этого ублюдка с лица земли. Мальсибер успевает вскинуть руку, чтобы заслониться, на его лице мелькает удивление, и тут же он взвывает от боли, когда топорик вгрызается в ту самую руку, на которой уже нет кисти. Меч падает, Мальсибер срывает топорик, вырывая его с криком. Джеймс в этот момент плевать хотел на больную ногу. Злость и адреналин притупляют все, он почти не чувствует боли, когда бросается вперед, сбивая Мальсибера с ног. Они катятся по пещере вниз, пока не достигают ровного участка. Мальсибер оказывается сверху. Топорик у него, он тут же поднимает его с рыком и замахивается. Джеймс резко уворачивается влево, с ужасом уставившись на лезвие, вонзившееся в землю там, где секунду назад была его голова. Мальсибер тянется, чтобы вытащить топорик, но Джеймс бьет его в лицо, вкладывая в удар весь вес. Они откатываются в сторону от оружия, и Джеймс наваливается на него, снова бьет по лицу. Еще раз. И еще. И снова. Кулак уже ноет от боли, на лице Мальсибера кровь, но тот лишь оскаливается, демонстрируя окровавленные зубы, и с силой бьет Джеймса ногой по травмированной ноге. — Сука! — кричит Джеймс, когда боль пронзает все тело. Нога подгибается, и Мальсиберу легко сбросить его с себя. Мальсибер пытается прижать Джеймса к земле, но рана на руке заставляет его вскрикнуть и осесть вперед. Кровь течет обильно, пачкая Джеймсау горло, лицо, даже рот. Мальсибер выпрямляется, прижимая раненую руку к груди, и другой рукой со всей силы бьет Джеймса в лицо. Джеймс хватает горсть грязи с листьями и бросает Мальсиберу в лицо — прицельно, в глаза. Тот вскрикивает и отшатывается, и Джеймс тут же переворачивает его. Они кувыркаются, дерутся, рычат, стонут от боли, будто дикие звери в смертельной схватке — и именно этим они стали, не так ли? Их превратили в это. — Я убью тебя, Поттер, — шипит Мальсибер, вонзая пальцы в щеку Джеймса, где раньше был порез, заставляя ее снова кровоточить. Снова и снова они кувыркаются, бьют друг друга до крови. Все происходит слишком быстро, и Джеймс остается на уровне чистого инстинкта — выжить любой ценой. Злости нет, только биение сердца и решимость не позволить ему остановиться. Они снова оказываются у топорика, и Джеймс с трудом поднимается на ноги, вскрикивая от боли в ноге, когда та принимает вес. Он хромает, спотыкается, но все же хватает топорик. Затем встает над Мальсибером, тяжело дыша, в шаге от того, чтобы вонзить топор в грудь и прекратить это все, но тот внезапно с силой пинает его в больную ногу. Джеймс валится, топорик выскальзывает из рук и отлетает в сторону, и тут же оба бросаются за ним, но Джеймс ближе. Он почти хватает его, когда Мальсибер хватает его за волосы, резко откидывая голову назад, а затем швыряет лицом в землю. Это больно, пульсирующая боль тут же вспыхивает в голове, но, кажется, ничего не сломано. Есть вкус крови во рту, но он даже не уверен, его ли она. Со следующим рывком Джеймс направляет локоть назад так сильно, как только может, отчего Мальсибер вскрикивает и ослабляет хватку, Джеймс тут же вырывается и бросается на него с топориком в руке. Поднимает его и опускает, но Мальсибер ловит его за рукоять, пальцы обвиваются вокруг пальцев Джеймса. Рука дрожит от напряжения, стараясь не дать лезвию опуститься. Джеймс давит сильнее. — За что ты вообще сражаешься? — сквозь зубы выдавливает Мальсибер. — Твой парень уже мертв. Джеймс замирает. Он не может иначе. Эти слова бьют под дых, больнее всего, что он пережил за все это время. Мальсибер смеется и бьет его локтем в лицо, вырывая топорик и переворачивая их. — Вот так, — ликует Мальсибер, тяжело дыша. — Ты ведь слышал два выстрела, да? Один из них, это твой парень. — Нет, — хрипит Джеймс, вскидывая руки, чтобы остановить топор, когда Мальсибер замахивается. Лезвие режет ладонь, но тот продолжает давить. — Да, — злорадно отвечает Мальсибер. — Ты врешь! — выкрикивает Джеймс, потому что он отказывается, просто отказывается в это верить. — Я сделал так, чтобы ему больно было, Поттер. Он плакал и звал брата, — цедит Мальсибер, наваливаясь всем весом, чтобы вдавить топор в грудь Джеймса. Эти слова задевают его. Ведь выживание, это не только про физические способности, это, прежде всего, про волю, про внутреннюю силу, которая заставляет продолжать бороться. И то, что говорит Мальсибер, будто выкачивает эту силу из него, буквально опустошает. Руки Джеймса слабеют, и лезвие топора прижимается к его груди, почти вонзаясь. Джеймс вспоминает, как Пандора говорила, что Голодные игры, это не только про физическую подготовку, это психологическая война. Никогда раньше он не ощущал это так остро, как сейчас. Мальсибер наваливается, и Джеймс сдавленно всхлипывает, когда лезвие давит в грудь. Боль расползается по телу, но это ничто — ничто — по сравнению с тем, как больно от одной мысли, что Регулус может быть мертв. Боль напоминает, что он еще жив, и если это правда — пожалуйста, пусть это не будет правдой — тогда у Джеймса осталась всего одна последняя вещь, которую он должен сделать, прежде чем потеряет волю бороться. — Его брат даже не узнает его, после того как я с ним закончил, — шипит Мальсибер. — Я заставил его… ах, черт! Джеймс снова врезает коленом между его ног, на этот раз вкладывая в удар все силы, что в нем остались. Мальсибер с глухим стоном отлетает в сторону, падает на спину, и тут же Джеймс наваливается на него. Бьет его. Бьет его. Бьет его. Мальсибер даже не успевает среагировать. Джеймс просто продолжает его бить, пока топор не падает на землю, а в ушах звенит мокрое, прерывистое дыхание Мальсибера. В тусклом свете Джеймс он едва его различает, да и при дневном свете не увидел бы, потому что глаза застилают слезы. Это злость, и боль, и еще тысяча разных чувств, и одновременно полное их отсутствие. Джеймс сдавленно выдыхает и нащупывает топор, и на этот раз Мальсибер слишком избит, чтобы помешать ему. Топор вонзается прямо в грудь. Мальсибер захлебывается, его тело дергается от удара. Как только Джеймс выдергивает топор, Мальсибер с кашлем изрыгает кровь. Джеймс снова обрушивает топор. Снова. Снова. Снова. Звучит пушка. Снова. Снова. Снова. Мальсибер больше не двигается. Снова. Снова. Снова. Джеймс всхлипывает, глядя на изуродованную грудь перед собой. Та словно лоскуты мяса. Кровь повсюду, на всем. На топоре, на его руках, на земле, на теле. Кровь. Так много крови. Топор падает на землю, а Джеймс валится набок, ложится на спину рядом с телом Мальсибера и начинает рыдать так сильно, что едва может дышать. Его разум — это сплошной повтор: Регулус, Регулус, Регулус. Регулус. Регулус. Регулус. ~•~ Звук пушки выводит Регулуса из оцепенения. Он звенит в ушах, и мир резко обретает четкость. Регулус ощущает, будто с момента смерти Эвана не прошло ни секунды, и одновременно будто прошли годы. Все вокруг словно в тумане, а в центре груди ровно пульсирует боль. Эта боль мгновенно превращается в панику, как только раздается пушка, и он бросается бежать. Регулус недалеко от пруда, так что быстро прорывается сквозь деревья. Он сразу направляется на восток, именно там должен быть Джеймс, но резко замирает, когда замечает две фигуры, лежащие на западе. Один из них, это Джеймс. — Нет, — шепчет Регулус, запыхавшись, кончики пальцев немеют, пока он спотыкается, кидаясь в ту сторону. Он обегает пруд, мчится к телам. — Нет, нет, нет. Джеймс? Слышен тихий всхлип, это Джеймс. И Регулус никогда в жизни не испытывал такой облегченной радости, услышав чью-то боль. Он бросается на землю рядом с ним, Джеймс с резким вдохом тянется к нему. Регулус тут же обнимает его, приподнимает, усаживает его голову к себе на колени, обвивает руками, а Джеймс, свернувшись, утыкается лицом ему в живот. — Джеймс, — говорит Регулус. И не может больше остановиться. Повторяет имя, как молитву. — Джеймс, Джеймс, Джеймс. Джеймс. Джеймс. Джеймс. Регулусу плевать, что тело Мальсибера лежит буквально в двух шагах. Это не имеет значения. Сейчас важно только одно, что Джеймс жив и дышит. Регулусу склоняется вперед, прижимается лицом к его волосам, обнимает крепче. Он не знает, плачут ли они оба, или нет. Не знает, сколько проходит времени, и проходит ли оно вообще. Все сужается до этого момента, и может пройти секунда или целая вечность, прежде чем реальность вновь проберется сквозь щели. Они дышат. Джеймс издает тихие, прерывистые звуки, но больше не рыдает. Все его тело дрожит, и Регулус не может понять, от холода или от… того, что произошло. Что вообще произошло? Регулус поднимает голову и смотрит на Мальсибера. Это… ужасно. Жестоко. Повсюду кровь, грудь Мальсибера расколота и проломлена — сплошная каша из мяса и костей. Регулус смотрит на это, ничего не чувствуя. — Ладно, — говорит он вслух, его голос удивительно ровный. Он выдыхает и снова сосредотачивается на Джеймсе. — Ладно. Дай посмотреть на тебя. Ты ранен? Джеймс? Джеймс медленно отдаляется от него, поднимается с колен Регулуса, двигается, как будто ему ужасно больно. Тяжело выдыхает, потом качается, веки подрагивают. Лицо опухшее, в крови. — Рег..лус… — бормочет он, с трудом выговаривая. — Эй. Эй, посмотри на меня, — резко говорит Регулус, поднимая руки и обхватывая лицо Джеймса ладонями. Тот сразу оседает в его руки, обмякает, падает вперед. Регулус ругается сквозь зубы, ловит его, голова Джеймса скатывается ему на плечо. Регулус похлопывает его по щеке, по той, что не кровоточит. — Джеймс? Тишина. — Черт, — бормочет Регулус и резко выдыхает. Джеймс дышит, значит, просто потерял сознание. Ну… может, это даже к лучшему. Так будет проще дотащить его обратно в пещеру, и, возможно, причинить меньше боли. Джеймс крупнее и выше его, а Регулус сам едва держится на ногах, изранен и вымотан до предела, но ничто, кроме неминуемой смерти, не сможет остановить его, точно не сейчас, когда Джеймсу нужна помощь, когда он жив. А еще становится холодно, солнце уже село, и температура стремительно падает. Им сегодня точно понадобится огонь. С тяжелым выдохом Регулус подтягивает Джеймса к себе на руки и, напрягшись, пытается встать. Но тут же падает обратно, он совсем не был готов к тому, что Джеймс до смерти тяжелый. Никакой смерти, резко одергивает себя мысленно Регулус. Просто тяжелый. Даже намек на другую мысль выводит его из себя настолько, что он, скрипя зубами, все-таки поднимается с колен. Ругается, затем стискивает челюсть и начинает идти. Он почти бежит, спотыкаясь, к пещере, стараясь добраться как можно быстрее, что довольно сложно в такой темноте. К моменту, когда он доходит, он уже стонет от усилий, но доходит. Вход, по крайней мере, уже прорезан, это облегчает дело. Правда, он чуть не спотыкается о меч, который видимо, обронил Мальсибер. Регулус как можно осторожнее опускает Джеймса на землю, укладывая его прямо. Первым делом он нащупывает в сумке спички. Снова выругавшись, он вскакивает и выбегает наружу, чтобы собрать хворост, по пути прихватывая топор, и возвращается обратно. Руки дрожат так сильно, что у него уходит несколько долгих мгновений, чтобы разжечь огонь, но когда ему это удается, пещера наполняется теплым светом. Регулус тут же начинает осматриваться, ища медикаменты, которые, он уверен, Сириус им отправил, но ничего не находит. Насупившись, он встает и выходит из пещеры, оглядываясь по сторонам. На дереве. Парашют, зацепившийся за ветку. Прекрасно. Регулус хмурится, сжимая челюсть. Эти распорядители Игр сбрасывают посылки, куда захотят, а значит, они намеренно закинули ее туда, куда Джеймс не смог бы дотянуться, зная, что он не в состоянии лезть по деревьям. У него и без того столько злости на организаторов за смерть Эвана… а теперь еще и это. Все это. Пальцы Регулуса сжимаются, и его разбирает желание сделать что-то по-настоящему, чудовищно ужасное. Он мотает головой и бросается к дереву. В горле застревает ком, потому что он не может не думать о том, как легко Эван бы туда взобрался, а вот сам Регулус делает это куда менее изящно. И все равно ему страшно. После всего, что он видел, после всего, что сделал, как ему вообще может быть страшно? Но ему страшно, и все равно он лезет. Забирается наверх, отрезает контейнер и спешит вниз, облегченно выдыхая, когда снова оказывается на земле. Схватив посылку, он направляется обратно к пещере. На полпути он слышит звук приближающегося планолет Святыни. Деревья гнутся, ветер поднимается, когда тот подлетает ближе. Регулус не может не обернуться, чтобы посмотреть, как клетка, напоминающая гроб, открывается, выпускает механический коготь и поднимает тело Мальсибера, унося его прочь. Он смотрит, как она исчезает, не чувствуя ничего, и затем возвращается к пещере. Джеймс все еще без сознания. Глубоко выдыхая, Регулус опускается рядом с ним и усаживается. Сначала он открывает контейнер, и едва не плачет, увидев два завернутых рулета хлеба наверху. Из его груди вырывается слабый, облегченный звук, ведь он не ел с тех пор, как они с Джеймсом вчера разделили сушеное мясо и ягоды. Вчерашний день кажется целой вечностью назад. Руки дрожат, когда Регулус поднимает хлебные рулеты, словно они из золота, и запрокидывает голову, выдыхая: — Спасибо.  Он надеется, что Сириус знает, что он обращается именно к нему и ни к кому больше. Регулус откладывает рулеты в сторону и достает маленький контейнер. Отвинчивает крышку, наклоняет к огню, чтобы рассмотреть содержимое. Паста без цвета, без запаха, но у Регулуса нет сомнений, что это особая смесь Святыни. У них есть доступ к лекарствам, которые творят чудеса; они могли бы спасти десятки жизней в дистриктах, но Святыня, разумеется, не позволяет никому ими пользоваться. Отложив пасту, Регулус достает последнюю вещь из контейнера. Маленькая белая карточка — послание, которое Сириус мог приложить. Перед отправкой такие сообщения проверяются, чтобы исключить любую полезную информацию, потому что это, мол, обман, как будто выживание — это игра. Сириусу нельзя отправлять инструкции, координаты или какие-либо подсказки, которые могут дать преимущество. Но он может посылать зашифрованные послания, которые поймут только Джеймс и Регулус, потому что они знают его настолько хорошо. На карточке написано всего одно слово: «Малыш». И все. Регулус смотрит на нее, губы сжаты в тонкую линию, мысли крутятся по кругу. Кавычки выставлены намеренно, и ему не нужно много времени, чтобы понять, что Сириус цитирует его. Когда он назвал Джеймса малышом. Видимо, он и правда это сказал. Сам он этого не помнит, и, если честно, в тот момент он был слишком занят тем, что сходил с ума из-за ноги Джеймса, чтобы обращать внимание на то, что говорит. Но какое это вообще имеет значение? Сначала это кажется бессмыслицей. Сириус бы не стал тратить сообщение просто чтобы его поддеть. Хотя, нет, еще как бы стал. Он бы нашел способ подколоть Регулуса и одновременно помочь ему… но как, черт возьми, это должно помочь? Он переводит взгляд с карточки на хлеб, на лекарство, на Джеймса… потом снова на карточку, и вот тогда до него доходит. Да вы издеваетесь, с растущим недоверием думает Регулус, и его лицо перекашивает от злости.  Значит, еда и лекарства пришли из-за их отношений? Народ настолько влюблен в их «историю любви», что это награда? То есть, если Регулус не будет играть в это, им больше ничего не пришлют? Их шанс на выживание зависит от того, насколько они умилят Святых своей, чертовой, драмой? Регулусу хочется кричать. Он зажмуривается, сминает карточку в кулаке, стиснув зубы. Медленно выдыхает через нос, открывает глаза и бросает карточку в огонь с мрачным взглядом. Он просто… сейчас он не в состоянии с этим справляться. Вместо этого он сосредотачивается на Джеймсе. Первым делом — его нога. Регулус выходит за свежей водой, использует миску Эвана, промерзает до костей по пути туда и обратно. Холод становится опасным. Вернувшись, он отжимает ткань и осторожно снимает повязки с ноги Джеймса. Ситуация хуже, чем раньше. Теперь на коже проступили темные синяки, от которых у Регулуса подступает ком к горлу. Вина душит его, пока он осторожно промывает рану. Джеймс не шевелится, даже когда Регулус наносит мазь. Затем он переходит к его лицу. Кровь на лице и шее, и Регулус терпеливо вытирает все, снова и снова опуская тряпку в воду, отжимая, повторяя. Руки ледяные, но он не останавливается. Он аккуратно наносит мазь на щеку, и в этот момент Джеймс открывает глаза. — Рег? — сипло произносит Джеймс, его глаза дрожат, едва приоткрываясь. — Я здесь, — тихо отвечает Регулус, склоняя голову и осторожно отодвигая голову Джеймса назад, чтобы провести линию мази по горлу, где раньше его задел меч Мальсибера. Это всего лишь тонкий порез, но Регулус все равно его обрабатывает. — Ты еще где-нибудь ранен, Джеймс? Он еще тебя задел? — Он... моя грудь... топор... — Джеймс звучит сбивчиво, будто все еще не до конца пришел в себя, все еще наполовину спит. Регулус резко вдыхает, сердце уходит в пятки. Он медленно тянется онемевшими пальцами, чтобы расстегнуть Джеймсу пальто. Его пальцы натыкаются на что-то холодное — значок, от которого дыхание перехватывает. Он в форме солнца, и Регулус сразу вспоминает свою собственную звезду — ту, что дал ему Гидеон. Джеймс говорил, что Фабиана убили у него на глазах, почти так же, как Гидеона. Это тоже злит его, но одновременно... пугает. Все это выходит за рамки арены и распорядителей Игр. За всем стоит Риддл, а он очень, очень могущественный человек. Такой, что убивает в качестве предупреждения. Регулус вспоминает послание, которое вырезал на дереве у тела Эвана, и по спине пробегает холодок. В его жизни немного людей, которые ему по-настоящему дороги, но есть Барти. Есть Сириус. Он даже думает о Римусе, Пандоре и Доркас. Даже его родители, какими бы ужасными они ни были, всплывают в его мыслях. И Джеймс. О, Джеймс. Риддл может убить их всех. С трудом сглотнув, Регулус чувствует, как его сопротивление колеблется, будто пламя свечи на ветру. Он так устал, и страх накрывает его с головой, заставляя хотеть свернуться клубком и больше не двигаться. Не ошибаться. Никогда. Он глубоко вдыхает, прячет значок в складку пальто Джеймса и сосредотачивается на ране на его груди. Крови так много, что Регулусу требуется время, чтобы найти саму рану. Рубашка Джеймса разорвана, и, раздвинув ткань, он видит, где лезвие топора вошло в плоть. Не слишком глубоко, но даже от этого зрелища у него сводит живот. Он осторожно вытирает кровь и наносит мазь, затем снова застегивает Джеймсу пальто. — Регулус? — произносит Джеймс, будто видит его впервые. Он моргает, тяжело, как будто сам не уверен, что это по-настоящему. — Я здесь, — снова говорит Регулус, потому что будет повторять это столько, сколько Джеймсу нужно. Он не может сказать то, что должен. Слова застревают в горле. Прости, что ушел. Прости, что не успел вернуться. Прости. Прости. Мне так жаль. — Ты здесь, — повторяет Джеймс, и вдруг с неожиданной силой бросается вперед, вцепляясь в Регулуса. Он прижимает его к себе так крепко, что больно, но Регулус позволяет. Джеймс резко отстраняется, ладонями обрамляя его лицо. — Это правда? Он сказал… он… я думал, он… — Мальсибер? — спрашивает Регулус, и рот Джеймса тут же захлопывается с сухим щелчком. Его руки соскальзывают с лица Регулуса, он откидывается назад и выглядит… раненым. Словно все внутри перекручено. В его глазах что-то вспыхивает, и он опускает взгляд, будто не может больше смотреть на Регулуса. — Дай мне руки. Без слов Джеймс подчиняется. Регулус берет его руки, укладывает себе на колени и бережно, тщательно смывает с них кровь. Костяшки разбиты, распухли, и Регулус наносит мазь и туда, что тут же привлекает внимание Джеймса. — Что это? — спрашивает Джеймс. — Лекарство, которое прислал Сириус. Я уже обработал твою ногу, лицо и грудь, — тихо отвечает Регулус. Джеймс приподнимается, вытягивая шею в поисках баночки, и, найдя ее, подтягивает к себе одной рукой, пока Регулус намазывает мазь на порез в другой ладони. Голова Регулуса опущена, так что он вздрагивает от неожиданности, когда чувствует, как большой палец Джеймса скользит по царапине на его щеке, той самой, что оставил Эйвери, и которая уже почти зажила. Прикосновение Джеймса мягкое, и Регулус поднимает на него глаза из-под ресниц и завесы кудрей. Джеймс продолжает гладить его щеку, даже когда в этом уже нет нужды, и они ничего не говорят. Ни слова не произносится, пока Регулус придерживает одну руку, а Джеймс держит его лицо. Несмотря ни на что, сердце у Регулуса все еще замирает. Но сейчас не время и не место, и слишком многое случилось за этот день, чтобы он мог чувствовать хоть что-то кроме слабости. Это даже не тоска. Регулус слишком устал, измотан и ранен, чтобы тосковать по чему-либо вообще. — Покажи плечо, — шепчет Джеймс, опуская руку, чтобы осторожно потянуть за его пальто. Честно говоря, Регулус уже забыл о том, как крюк Аксуса зацепил его за плечо дважды, но напоминание заставляет осознать, что там действительно ноет. Джеймс помогает ему стянуть пальто и ворот рубашки с плеча и руки, обнажая место, где задел крюк. Судя по углу, крюк не зашел глубоко, но след от него явно виден. Прокол — довольно неглубокий — и красная ссадина, тянущаяся выше. Джеймс бережно очищает запекшуюся кровь, затем с той же нежностью наносит мазь. Его пальцы теплые, и у Регулуса невольно закрываются глаза от интимности этого момента. Это всего лишь передняя часть плеча, но прикосновения Джеймса кажутся слишком приятными и пугающе важными. — Бок, — велит Джеймс, поправляя ему рубашку и выжимая тряпку. Регулус подчиняется, откидываясь назад и медленно поднимая пальто и рубашку, одновременно наклоняя голову, чтобы взглянуть на рану на боку. Он морщится. Об этом он не забыл, боль все еще с ним, но он просто старался не обращать внимания. Выглядит все плохо, и это подтверждается моментом спустя, когда Джеймс резко втягивает воздух сквозь зубы, будто его самого обожгло. Регулус плотно сжимает губы, глядя на рану. Все покрасневшее, распухшее, воспаленное. Он не удивится, если там уже началась инфекция. Но, может быть, еще нет. А может, даже если и да, то мазь все равно поможет. Джеймс настолько осторожен, убирая кровь, что Регулус сжимает глаза и цепляется рукой в его плечо, слишком сильно и неосознанно. Джеймс извиняется, свободной рукой поглаживая его руку, рисуя успокаивающие круги. Мази почти не осталось. Им и так выдали мало, не хотели слишком помогать, и у Джеймса ее осталось буквально на донышке. Он собирает последние капли с краев баночки пальцем и мягко наносит на воспаленную рану. Регулус прикусывает губу, стараясь не застонать, но кожа настолько чувствительная, что даже дуновение воздуха казалось бы раскаленным клеймом. — Прости, любовь моя. Я знаю, знаю, уже почти все, — шепчет Джеймс, и он не врет. Через несколько секунд он отступает назад и кивает, давая понять, что можно опустить рубашку и пальто. — Спасибо, — тихо говорит Регулус, откидываясь и доставая из рюкзака флягу с водой, наполненную с утра. Он ставит ее перед собой и берет хлеб, протягивая булочку Джеймсу, который моргает в полном удивлении. Губы Регулуса слабо дергаются. — Сириус передает привет. На глазах Джеймса появляется выражение, будто он вот-вот заплачет. Он срывается на легкий смех и берет хлеб, прижимая его к лицу, глубоко вдыхая аромат, глаза прикрыты. Затем он целует булочку и шепчет: — Сириус, черт возьми, я тебя люблю. Отсутствие ответа оглушает. — Попей воды, — шепчет Регулус, пододвигая флягу, затем сосредотачивается на своем хлебе. В тишине они пьют воду и медленно, очень медленно, едят хлеб, крошечными кусочками, наслаждаясь у огня. Ни один не говорит, не смотрит друг на друга. Регулус действительно устал и замерз, и он не знает, что сказать. Он и не хочет, потому что одна только мысль о разговоре его утомляет. Он даже не хочет ничего чувствовать. Из-за холода он онемел почти весь, и ему это даже нравится. Он хочет онеметь и внутри, но не может понять, как ему отключиться. Всего слишком много. Троянский конь, думает он почти с отчаянием, молясь о нем, как никогда. Не срабатывает. Все, о чем он может думать, это Эван. Когда вода и хлеб заканчиваются, Регулус наводит порядок, просто чтобы занять себя. Он откладывает баночку из-под мази и обертку от булочек внутрь нее, флягу убирает в рюкзак, чтобы завтра снова наполнить, достает одеяло, протягивает Джеймсу — тот берет его без слов — и подкладывает еще пару веток в огонь. Тишина затягивается. Наконец, Джеймс ее нарушает, прошептав: — Регулус? — Да? — тихо отвечает тот. — Где…? — Джеймс замолкает, и Регулус видит, как тот тяжело глотает. В его больших карих глазах печаль, и Регулус уже знает, что он скажет, прежде чем тот спрашивает: — Где Эван? Регулус смотрит на него, ощущая болезненный толчок в груди, затем отводит взгляд и плоско отвечает: — Мертв. Наступает долгая пауза, и Джеймс наконец очень тихо, с искренним сожалением произносит: — Регулус, мне так ж… — Не надо, — резко перебивает Регулус, как только рука Джеймса тянется к его плечу. Он отдергивается, вырывается и чувствует, как в нем закипает злость. Ему хочется кричать на Джеймса, хоть тот и не виноват. Хочется повернуть время назад и заставить Эвана остаться с Джеймсом, может, тогда все не пошло бы так наперекосяк. Хочется прокричать, как это несправедливо, что то, что единственный человек, которому он доверился, которого выбрал, теперь потерян; то, что все союзники Джеймса в безопасности в какой-то пещере, бездействующие; то, что их вообще втянули на эту чертову арену; или даже то, что он нашел настоящего друга, только чтобы потерять его. — Регулус, — голос Джеймса напряженный. — Хватит. Просто хватит. Оставь меня в покое, — срывается Регулус, полностью отворачиваясь, когда глаза начинают щипать. И вот, так просто, он отключается. Вот он. Троянский конь. Наконец-то. Джеймс отступает и замолкает. И Регулус позволяет ему. ~•~ У Римуса сжимается сердце, пока он смотрит, как на экране появляются знамена. Из-за угла входа в пещеру их хорошо видно Джеймсу и Регулусу — оба смотрят. Питер и Айрин вышли из своей пещеры, чтобы узнать, кто погиб, оставив Матиаса продолжать связывать тонкие ветки, а главная задача Вэнити, похоже, просто не замерзнуть насмерть. Бернис, Аксус и Ходж добрались обратно до пещеры и пересекли замерзшую реку, где их ждала Уилла, и теперь они тоже смотрят. Последняя девушка, оставшаяся одна — Джунипер — снова зарылась в землю и не выходит посмотреть, кто умер. Флаги идут в определенном порядке. Сначала женщина, умершая прошлой ночью от обезвоживания и переохлаждения после того, как знамена уже отыграли. Затем, мужчина, которого убил Джеймс, когда тот напал на Регулуса. На экране Джеймс издает сдавленный звук, глядя вверх на небо, его кадык дергается. Регулус бросает на него короткий взгляд, но не говорит ни слова и тут же отводит глаза, когда Джеймс опускает взгляд в явном стыде. Потом появляется Куинн, которую убил Регулус. А следом Эван. Когда его лицо появляется в небе, Джеймс снова пытается утешить Регулуса, но тот отталкивает его и отползает подальше. Его лицо — пустое. Он не плачет, не выглядит грустным, злым или раненым. Он просто — пустой. Джеймс отступает и снова поднимает взгляд к небу. И наконец — Мальсибер. Как только его лицо появляется в небе, Джеймс сжимает губы в тонкую линию и отводит взгляд. Он не двигается, пока флаги не исчезают. Питер и Айрин возвращаются внутрь, чтобы рассказать остальным, и все явно вздыхают с облегчением оттого, что Джеймс все еще жив. Пожиратели смерти в смятении. Аксус начинает нести какой-то бред про то, как их ряды редеют, и в его голосе слышен настоящий страх. Ходж плачет. Бернис остается внешне спокойной, только глаза горят злостью. Чистой яростью. Женщина, которую предали. Камера снова переключается на Джеймса и Регулуса. Джеймс расстилает одеяло, бормоча: — Регулус, тебе нужно согреться. Пожалуйста, просто... — Я приду, когда потушу огонь на ночь, — холодно отвечает Регулус, и в его голосе не остается места для возражений. Джеймс больше ничего не говорит, сворачивается под одеялом, а Регулус остается у огня, сжавшись, прижав колени к груди. Он все еще смотрит в небо. Джеймс отворачивается от него и закрывает глаза. Проходит совсем немного времени, и арена исчезает с экрана. На экране тут же появляется Рита, возбужденно щебеча. Она начинает с того, как яростно Джеймс сражался с Мальсибером, и тут же экран гаснет — Сириус поднимает пульт и выключает телевизор. На них опускается тяжелая тишина. Римус не может отвести глаз от экрана. Прошло пять лет с тех пор, как он в последний раз смотрел Игры, и только сейчас он осознает, как повлияла на него эта дистанция. Несмотря на то, что он смотрел их всю свою жизнь, эта короткая пауза заставила забыть, насколько они жестоки. Нет, он никогда этого не забывал. Просто теперь он снова не привык к этому. Или, может, дело в том, что он слишком сильно заботится о Джеймсе, Регулусе, и, конечно же, о Сириусе. Что бы это ни было, Римусу тяжело. Как вообще кто-то может смотреть на это — на все это — и получать от этого настоящее удовольствие, у него в голове не укладывается. Его тошнит. Это тяжело. По-настоящему, до боли тяжело. Смотреть на это все, это другой вид мучений, и им приходится это делать, потому что им жизненно важно знать, что происходит с Регулусом и Джеймсом. Особенно Сириусу. Римус бы отдал многое, лишь бы защитить Сириуса от этого, смотреть все в одиночку и потом просто рассказывать сглаженную версию, но это невозможно. Сириус так же заперт внутри этого кошмара, как его брат и лучший друг, только по другую сторону экрана. Все это просто... чертовски несправедливо. У Сириуса сегодня тяжелый день. Хотя нет, у него весь это чертов ад, но сегодня он и правда на пределе по сравнению с другими днями. Сначала первое убийство Джеймса, потом их с Регулусом погоня, захват, побег с помощью Эвана, затем ловушка с медвежьим капканом, после чего Регулус и Эван увели за собой Пожирателей, что привело к гибели Эвана, а потом Джеймс сражался с Мальсибером, так что можно с уверенностью сказать, Сириус прошел весь возможный эмоциональный спектр чувств человека. И даже больше. Сириус плакал. Он кричал от страха. Он замирал с Римусом, вцепившись в его руку до боли, и потом отпускал. Он уходил в себя, вставал, чтобы ходить по комнате, садился на пол, качаясь туда-сюда, сжавшись, вцепившись руками в волосы. Он возвращался в кресло и замирал до полной неподвижности. Сейчас он делает именно это. Когда Римус смотрит на него, Сириус просто… сидит. Одного взгляда достаточно, чтобы Римус понял, что тут нет. Он не может точно сказать, в какой момент это случилось, но Сириус стал странно тихим сразу после того, как Мальсибер вонзил топор в грудь Джеймса. Он молча вернулся на свое место, и теперь он здесь, но как будто и не здесь. Римус сглатывает. — Сириус. Сириус сразу поворачивает голову и моргает, но это… Это он, но как будто спрятался за занавесом внутри себя, Римус видит это по глазам. В них появляется нечто иное, особенное, что он замечал только однажды раньше. — Хорошо, — мягко говорит Римус, — я принесу тебе воды. Побудь здесь, ладно? — Хорошо, — тихо отвечает Сириус. Римус с облегчением встает и идет на кухню, чтобы налить Сириусу воды, как и пообещал. Когда он возвращается, Сириус не шевелился. Он берет стакан, как только Римус протягивает его, и медленно пьет, глядя на экран. Римус молчит, просто садится рядом и ждет. Он не знает, что делать, когда это происходит. В прошлый раз Сириус буквально рыдал навзрыд, и тогда Римус просто обнял его инстинктивно. Сейчас Сириус внешне спокоен, насколько это возможно. Когда он допивает воду до половины, ставит стакан на стол перед ними и откидывается назад, затем поворачивает голову к Римусу и шепчет: — Можно я обопрусь на тебя? — Конечно, — сразу отвечает Римус, потому что не существует такой версии Сириуса или любого состояния Сириуса, в котором Римус мог бы ему в этом отказать. Сириус прижимается к нему, опуская голову на его плечо. Римус обнимает его, но больше ничего не делает, и не будет, пока Сириус не вернется к себе. Сириус дышит, и Римус дышит вместе с ним. Проходит время, но Римус сразу чувствует, когда это происходит. Сириус напрягается, его дыхание тут же сбивается. Он резко поднимается, глаза распахнуты, лицо полностью побледнело, и он резко поворачивается к Римусу. — Джеймс? — срывается у него с губ. — Он жив, — быстро говорит Римус, обеими руками накрывая дрожащие пальцы Сириуса. — Сириус, он жив. — Я должен увидеть, — говорит Сириус, вырываясь и бросаясь за пультом. Римус молчит, позволяя ему сделать то, что нужно. На экране снова появляется Рита, рассказывающая о Джунипер, которая удивляет всех своей стойкостью и тем, как хорошо она справляется одна в шестнадцать лет. Сириус просто перематывает назад, и не останавливается, пока не возвращается к сцене сражения Мальсибера и Джеймса. Римус отводит взгляд, но не может перестать слышать. Он закрывает глаза, пытаясь заглушить все, и все же он протягивает руку и мягко касается ноги Сириуса, в молчаливом предложении поддержки. Сириус принимает ее, переплетая их пальцы и сжимая крепко. Знание о том, что Джеймс выжил, помогает ему пережить это, но это не мешает ему плакать вместе со своим лучшим другом, когда Мальсибер умирает. Сириус начинает делать то самое — раскачиваться вперед-назад, как он делает, когда не может сидеть спокойно. Римус думает, что это его утешает. Он смотрит до самого конца, издавая тихие звуки и бормоча что-то себе под нос — слова, которые, как понимает Римус, не для него, и потому он уважительно не пытается их слушать. К концу Сириус становится спокойнее и, как и раньше, выключает экран в тот же момент, как появляется Рита. Снова наступает тишина, только дыхание заполняет пространство. — С Реджи все плохо, — наконец бормочет Сириус. Он хмурится, когда Римус смотрит на него. — Он… ты ведь видишь это, правда? Он отключается. А Джеймс… Ему все это причиняет боль. Вся ситуация. Они оба такие… — Он качает головой, глотая с усилием. — Я не знаю, как они смогут… — Сириус, — мягко перебивает Римус, и Сириус смотрит на него, все такой же бледный. — Начни с маленьких шагов, помнишь? — Да. — Сириус глубоко вдыхает и кивает. Они уже делали это накануне, когда Сириус был на пределе, и это помогло, так что Римус держится за это. — Да, хорошо. Во-первых, они живы. — Они живы, — соглашается Римус, кивая, потому что это самое главное. Все остальное потом. Сначала нужно признать облегчение от того, что они живы. Это всегда немного успокаивает Сириуса. Успокаивает и самого Римуса. — У них есть лекарства, они поправятся к утру, — медленно перечисляет Сириус. — У них был хлеб, так что они легли спать не на пустой желудок. У них есть вода и способ согреться. Они в безопасности… пока что. Римус кивает. — Да, в безопасности. Ты помог им сегодня, Сириус. Не обесценивай это. Я знаю, сколько сил ты вложил в работу со спонсорами. — Хотел бы я, что бы мне вообще не нужно было им помогать, — бормочет Сириус. — Да, я достал лекарства и еду, но это не значит, что они не пострадали. Этого ведь не отменить. Я не могу... — Ты прав, — соглашается Римус, — этого не отменить. И да, это нечестно, что им приходится через все это проходить. Но даже то, что они получили твою помощь, это уже многое значит. Это важно. Сириус открывает рот, потом снова закрывает и кивает. Его брови хмурятся. — Я почти уверен, что Регулус понял, что я передал ему сообщение вместе с лекарством и хлебом. — Можно спросить? — тихо говорит Римус, и Сириус кивает. — Ты просто написал малыш. Я… Я не понял. Что я упускаю? — Я рад, что ты не понял, потому что это значит, что ты не думаешь как они, — с отвращением говорит Сириус, будто это слово ядовито. Его губы изгибаются в презрительной гримасе. — Эти гребаные Святые просто тащатся от милых романтических моментов между Джеймсом и Регулусом, и я даже не знаю, с какой стороны начать объяснять, насколько это все… отвратительно. Регулус назвал Джеймса малыш, что… — он замолкает, морщится и откашливается. — Ну, я почти уверен, что это вырвалось у него случайно, когда он паниковал из-за того, что Джеймс ранен. Потому что он бы никогда не стал таким слащавым на весь мир специально. Может, в приватной обстановке — да, но... Ну, вот и все. Разве что он в панике, как видно. — Его можно понять, — с усмешкой замечает Римус. — Правда? Ты не фанат ласковых прозвищ? — с любопытством спрашивает Сириус. Римус пожимает плечами. — Обычно нет. Один парень называл меня солнышко… и, к сожалению, Ри-Ри. — Ри-Ри? — повторяет Сириус с абсолютным осуждением, одной бровью взлетая вверх так высоко, что Римус не может не рассмеяться. — Да. Ужасно, правда? — спрашивает он. Сириус кривит губы, будто попробовал что-то кислое. — Это не просто ужасно, Римус. Это преступление против природы. Ри-Ри? — фыркает он, морща лицо. — И ты продолжал с ним встречаться после этого? Добровольно? — Он очень неплохо сосал, — сухо отвечает Римус. — Так что да, я был готов мириться с плохим ради хорошего. — Ах да? — Сириус фыркает с надменным видом. — Может, будешь придерживаться хоть каких-то стандартов? Римус сдерживает улыбку. — Это были недолгие отношения, в любом случае. Значит, я так понимаю, ты не любишь ласковые прозвища? — Да нет, люблю, — отвечает Сириус, расслабляясь теперь, когда разговор больше не касается бывших Римуса. На его лице появляется мягкая улыбка. — Наверное, я в этом похож на Джеймса. Ты видел, как он обрадовался? Когда Регулус его так назвал, я имею в виду. Несмотря на всю боль, он был на седьмом небе. Он такой жалкий. — Ну, немного, да, — мягко соглашается Римус, забавляясь тем, с какой нежностью звучит голос Сириуса. — Он, похоже, и правда влюблен по уши. Сириус вздыхает, его улыбка гаснет. — Да, точно. Римус кивает. — Ладно, так насчет этого слова... — А, да, это, — Сириус снова сосредотачивается. — В общем, я просто дал понять Регулусу, что у них будет больше поддержки, если они подыграют романтической линии. Он выглядел раздраженным, так что я думаю, он понял, что я имел в виду. — Его можно понять, — хмурится Римус, качая головой. — Я бы тоже это ненавидел. Осознавать, что твоя ценность измеряется тем, насколько ты можешь развлечь других за счет чего-то личного. И твоя жизнь от этого зависит? Я бы тоже был в ярости. — Кто угодно был бы, — бормочет Сириус, сжав губы, — но им все равно, пока это не касается их. — А их это никогда не касается, — тихо добавляет Римус, челюсть напряжена. Сириус закрывает глаза и глубоко вдыхает, отнимая руки от Римуса, чтобы потереть лицо ладонями. Он трет глаза, затем сильно вжимает пальцы в щеки и начинает разминать мышцы. Потом легко похлопывает себя по обеим щекам и разминает челюсть, будто пытается сбросить напряжение и вернуть себе контроль. Чмокнув губами, он опускает руки и открывает глаза. — Так. Дальше, — выдыхает Сириус. — Эван умер. — Да, — отвечает Римус, нахмурившись. Его сердце болезненно сжимается при мысли о том, как Регулус тогда плакал, и его снова пробирает до мурашек, когда он вспоминает то короткое, но пронзительное послание, вырезанное на дереве. — Регулус тяжело это переживает, — бормочет Сириус. — И он будет продолжать ломаться, и я даже не могу его винить. Это... это горе. Обычное. Человеческое. Он должен иметь на это право, как минимум. Но на арене для этого нет места. Если он просто закроется в себе… Римус, я боюсь, что это его убьет. — Регулус справляется очень достойно, — говорит Римус. — Он упрямый. Как и ты. Как бы это ни было несправедливо и ужасно, я не думаю, что он позволит этому помешать выжить. — Ему должно быть очень больно. Он будет… — Сириус. Сириус морщится и кивает. — Да. Сфокусироваться на настоящем. Беспокоиться о будущем, когда оно наступит. Один день за раз. — Один день за раз, — тихо повторяет Римус. Потому что это единственный способ, каким Сириус способен с этим справляться. И даже это огромная борьба. И это абсолютно понятно. — Джеймс был ранен, — продолжает Сириус, голос снова напряженный. — Ты сам сказал, что к утру он будет в порядке. — Будет. Они оба будут. Просто… мне было больно видеть, как ему больно. Им обоим. Но да, они поправятся. Лекарство было очень дорогим, но оно сработает. Возможно, останутся шрамы… но может, и нет. Римус прочищает горло. — У тебя… есть шрамы. — Много, — спокойно подтверждает Сириус. — У меня тоже, — тихо говорит Римус. Сириус моргает, затем говорит: — Я покажу тебе твои, если ты покажешь мне мои. — Он хмурится. — Подожди… Римус взрывается смехом, не в силах сдержаться, и Сириус расплывается в смущенной улыбке, его щеки начинают розоветь. О, как Римус обожает этого человека. Он нелепый, но умный. Застенчивый, но дерзкий. Добрый и яркий. Волшебный и переменчивый. Сириус, это хаос, как контейнер, в который высыпали вещи всех цветов, форм и размеров, невозможно все разобрать, и именно в этом все его очарование. Он такой очаровательный. — Ну, отлично я это сформулировал, да? — фыркает Сириус. Он шлепает Римуса тыльной стороной ладони по ноге. — Перестань ржать, придурок. Ты прекрасно понял, что я хотел сказать. — Что-то насчет моих шрамов? — дразнит Римус. — Забудь. Ничего. — Сириус закатывает глаза, но губы его дергаются, он едва сдерживает улыбку. — Ладно, двигаемся дальше. Римус сразу становится серьезным. — Да. Что дальше? — Джеймс убил Мальсибера, — говорит Сириус, и на лице ни следа улыбки, в его глазах будто проходят тени. — У него не было выбора, — спокойно говорит Римус. Сириус кивает. — Я знаю. И он это знает, но от этого не становится легче, Римус. Это просто ужасно. Я знаю, что он не позволит этому остановить его, потому что его мотивы немного отличаются от мотивов Регулуса… хотя, если честно, они вовсе не отличаются. Но суть в том, что… это все равно заденет его. Это Джеймс. В худшем случае, это заденет его настолько, что он даст слабину, когда что-то снова пойдет не так. — Джеймс силен, и он много боролся, — говорит Римус. — Когда дело дойдет до предела, он не сдастся. Не думай о том, что может случиться, точно не сейчас. Сосредоточься на том, что уже знаешь, и на том, что нужно сделать для них. — Да, ну… мне придется… — Сириус морщится. — Завтра мне придется как-то сгладить прощальную записку Регулуса после смерти Эвана. Она слишком… вызывающая. Им это не понравится, и они могут причинить ему боль за это. Римус заставляет себя не сжать кулаки. — Ладно. И как ты собираешься помочь? — Показать его горе. Сказать, что он имел в виду, что Святыня пуста, как и он сам, когда потерял Эвана. Что он не чувствовал себя одиноким в этом, что они принесли ему утешение, — отвечает Сириус сразу, потому что, конечно же, у него уже есть план. Он чертовски умен и совершенно не боится использовать свой ум на благо Джеймса и Регулуса. — Хорошо, — кивает Римус. — Значит, Джеймс и Регулус в безопасности. Они пострадали, но у них есть лекарства и еда, и они будут в тепле этой ночью. Ты помог им сегодня и поможешь завтра. Все остальное — все эти тревоги о том, чего еще не произошло — придется оставить на потом. Конечно, Римус знает, что все не так просто. Сириус все равно будет переживать обо всем, что случилось, и обо всем, что может случиться. Но разложить все по полочкам, это, похоже, единственное, что хоть немного помогает. Сириус позволяет Римусу заботиться о себе хотя бы отчасти. Он позволяет ему успокоить себя, чтобы сосредоточиться, позволяет утешить себя, когда возвращается смотреть Игры вместе с ним. Но и только. После того, как экран выключается и они все обговорили, Сириус держится на расстоянии. Иногда бросает флиртующие реплики, но дальше этого ничего не заходит в их… чем бы это ни было. Они не обнимались с утра перед вторым днем Игр, и, по правде говоря, Римуса это не тревожит. Он понимает, как тяжело сейчас Сириусу; слишком много всего происходит, чтобы думать о романтике. Римус просто боится, что Сириус не позволяет себе быть утешенным. Не позволяет себе иметь то, чего хочет будто в наказание. Из-за чувства вины. Или и того, и другого. Римус не давит. Он никогда не давил и не будет. Уже сам факт, что он рядом с Сириусом, это привилегия. В каком-то смысле, Римус даже… благодарен за ту границу, которую они не переходят, потому что он мучительно осознает, что жизни, которую они могли бы иметь вместе, у них никогда не будет. А ведь это могла бы быть прекрасная жизнь. — Чуть раньше, — внезапно говорит Сириус, — ты понял, что мне… плохо. Я… мы что-то… — Ничего, — уверяет его Римус. — Мы просто сидели вместе. Я принес тебе воды, ты спросил, можно ли на меня облокотиться, и сделал это, когда я разрешил. Сириус кивает, сразу веря ему, в его выражении лица нет ни тени сомнения. — Спасибо. — Тебе не нужно благодарить. — Ты сделал что-то доброе и полезное. Было бы невежливо не выразить благодарность. — Кто же тебя такому научил? — Римус приподнимает брови. — Уж точно не твои родители. — О, да, определенно не они, — усмехается Сириус. — Их волновали только манеры в плане внешнего вида, а не в том, как быть приличным человеком. Нет, эта честь принадлежит Эффи и Монти. Родителям Джеймса. Римус слабо улыбается, слыша уважение в голосе Сириуса. Он явно очень ценит родителей Джеймса. — Они приютили тебя, когда ты ушел из дома, верно? — По сути, да, — признает Сириус. — Но, если честно, они заботились обо мне и Регулусе еще когда мы были детьми. Сложно было не заботиться, когда мы постоянно крутились у них дома. Ну, я чаще, чем Регулус, но он тоже бывал, до того как… — Он замолкает, затем вздыхает. — В общем, да. Эффи и Монти приняли меня сразу, без вопросов. Эффи… — Она была твоим наставником.  — Да, была. Если бы не она, меня бы сейчас не было в живых, и в буквальном, и в переносном смысле. Она с Монти потрясающие родители. Я мечтал, чтобы они были моими родители с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Даже представить не могу, через что они сейчас проходят…  — Они кажутся прекрасными людьми, — тихо говорит Римус.  Сириус быстро моргает и прочищает горло, бросая на него сжатую улыбку.  — Они такие и есть. А ты?  — Что? — удивляется Римус.  — Просто… мне кажется, мы часто говорим обо мне, а мне любопытно узнать о тебе, — пробормотал Сириус. — Конечно, тебе совсем не обязательно делиться, только если захочешь…  — Мои родители?  — Если хочешь рассказать о них, то да.  Римус глубоко вдыхает, а потом медленно выдыхает.  — Да, они были замечательные. Мама была портнихой, что, кстати, не так удобно, как можно было бы подумать.  — Да? Почему?  — Хоуп Люпин не верила в то, чтобы выбрасывать одежду. А учитывая, как трудно было достать что-то новое и приличное, я ее понимаю. Но, если честно, она была почти фанатична в этом. Если на одежде появлялись дырки или порезы, она просто зашивала их. Ты представить себе не можешь, сколько заплаток постоянно было на моей одежде. Лили говорила, что я одеваюсь как дедушка, но это потому, что мама была за то, чтобы одежда передавалась по наследству, если она все еще подходила.  — Ставлю на то, что ты выглядел чертовски привлекательно, одетый как дедушка, — поддразнивает Сириус, и Римус тихо смеется, покачав головой. — Хоуп, похоже, практичная женщина.  — Была, — мягко говорит Римус.  Сириус колеблется, явно борясь с вопросом, который очень хочет задать. В итоге он решает не задавать его прямо, а просто тихо спрашивает:  — А твой отец? Как его зовут?  — Лайелл Люпин, — автоматически отвечает Римус, опуская взгляд. — Он был…  — Тебе не обязательно рассказывать, — предлагает Сириус, когда Римус замолкает.  Римус качает головой.  — Нет, все в порядке. Он был аврором в нашем дистрикте. Пошел на службу в восемнадцать лет, просто чтобы прокормить семью. Ты ведь знаешь, что им нужно отслужить двадцать лет, не будучи женатыми и не имея детей, так что… Он любил мою маму, но считал, что должен заботиться о своей семье, иначе они умрут с голоду. Так что он стал аврором и сказал маме, чтобы она жила своей жизнью без него, потому что он не мог дать ей многого как аврор. Сириус молчит. Он просто смотрит на него внимательно, ясно давая понять, что весь его фокус на Римусе.  — Но моя мама была очень упрямой женщиной, — продолжает Римус, уголки губ поднимаются в грустной улыбке. — Она ждала двадцать лет.  Глаза Сириуса округляются. Он спрашивает почти не дыша:  — Правда?  — Да, — кивает Римус. — Она часто рассказывала мне, как флиртовала с ним, пыталась уговорить сбежать вместе, завести тайный роман, даже зная, что, если их поймают, их обоих бы ждал смертный приговор.  — И они?.. — подталкивает Сириус, в глазах — искра озорства и довольства.  Римус вздыхает.  — Отец держался. Он не прикоснулся к ней за все двадцать лет. Говорил, что перестал уговаривать ее выйти замуж за кого-то другого где-то спустя четырнадцать лет, но все равно не поддался. Любая лояльность чему-то, кроме Святыни, могла стоить им жизни. Забавно, но через неделю после окончания двадцати лет они поженились, а я появился меньше чем через год.  — Это так трогательно, — мягко говорит Сириус.  — Пожалуй. В итоге вместе они провели меньше времени, чем в разлуке, — тихо произносит Римус. — Она умерла, когда мне было семнадцать, всего за три года до…  Римус не договаривает, глотая остаток фразы, хоть он и горчит во рту. Он помнит день, когда умерла его мать. Она лежала больная в постели, с Лайеллом рядом, говорящим, что их короткая жизнь вместе стоила всех лет ожидания. Он помнит себя три года спустя, когда кровь залила рубашку, сшитую матерью, и он бежал, держа Лили за руку, зная, что домой он больше не вернется.  — Римус? — осторожно спрашивает Сириус. — До того как я оказался здесь, — заканчивает Римус, хотя изначально хотел сказать совсем другое. По выражению лица Сириуса он понимает, что тот это заметил, но он не давит. — Отец ушел на пенсию в пятьдесят, всего за пять лет до смерти мамы. Тогда и пришла новая волна авроров, потому что большинство из старых, как и мой отец, уже постарели. Мне было двенадцать.  — Переживать такие перемены всегда тяжело, — мрачно бормочет Сириус. — Новые авроры обычно совсем не такие, как прежние. Ты уже привык к старым порядкам, а тут вдруг приходится подстраиваться под новые правила и процедуры, чтобы не вляпаться? Это полное дерьмо.  — Да, ты в точку, — криво усмехается Римус. — Новые авроры были… Ну, скажем так, не такими снисходительными, как прежние. Пришли прямо из второго дистрикта, где их тренируют, а ты ведь знаешь, что они, по сути, просто… Святые. В общем, мой отец был обычно спокойным и уравновешенным человеком. Но представь, что к тебе на работу, на которой ты провел тридцать два года, приходят новички и все делают не так, особенно если ясно, что они просто жаждут власти. Это было… — он проводит языком по зубам, затем криво улыбается. — Скажем так, все закончилось плохо, и на этом остановимся, ладно?  Сириусу любопытно. Римус это видит, и не винит его, но рассказывать… почему-то совсем не хочется. В этой истории нет ничего хорошего, а Сириус и так уже видел слишком много его плохих сторон.  Но, несмотря на интерес, Сириус не настаивает.  — Мне жаль твою маму, — тихо говорит он. — Жаль, что я с ней никогда не познакомлюсь. Думаю, мы бы поладили.  — О, да, она бы тебя обожала, — признает Римус с теплым смешком, губы расплываются в улыбке. — А я бы хотел познакомиться с Монти и Эффи.  — Но они узнают о тебе, — уверяет Сириус. — Я расскажу им все.  — Правда? — спрашивает Римус.  Сириус улыбается криво, по-мальчишески. — Они волнуются за меня. Им будет легче, если узнают, что ты был рядом со мной все это время. Я бы хотел сказать им об этом прямо сейчас. Одно твое существование помогло бы им спать спокойно… Я точно знаю. — Он усмехается. — Так же, как оно помогает мне.  Римус тает, как масло на открытом огне. Ему почти невыносимо хочется прикоснуться к Сириусу, обнять его, поцеловать, но он сдерживается, отворачивается и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.  Впервые за долгие годы мысли Римуса возвращаются к отцу. Ко всем ссорам, всем разногласиям, к постоянной борьбе, особенно после смерти Хоуп. Римус был слишком… радикален. Дерзкий, вызывающий. Вечно попадал в неприятности и не боялся создавать новые, а Лайелл за это его постоянно ругал. Сейчас Римус понимает, почему — хотя раньше не мог.  Это. Вот от чего Лайелл пытался его предостеречь. Именно от того, что случилось и именно от того, где теперь Римус. Лайелл видел сигнальные огни за версту и знал, насколько все может закончиться плохо. Он пытался спасти Римуса от этой судьбы, но не смог. Потому что Римус не дал.  Они поссорились в тот последний день. На самом деле это была настоящая ссора с криками. Лайелл кричал, поучал, Римус орал в ответ, и в какой-то момент швырнул стакан в стену, когда отец осмелился упомянуть, чего бы хотела Хоуп. Это их худшая ссора, и последнее воспоминание, что у Римуса осталось об отце.  Он может представить, что чувствовал Лайелл, когда узнал. Когда услышал, что его сын… его сын…  Сглотнув, Римус отгоняет мысли. Он ведь знает, почему не хочет возвращаться к ним, потому что слишком больно. Он не может сейчас пойти к отцу и сказать, что, хоть и не согласен до конца, но теперь понимает, что Лайелл пытался сделать. И он благодарен. Все, чего хотел Лайелл, это защитить сына. А Римус… Римус пошел своим путем. И вот куда он его завел.  Теперь Римус понимает еще кое-что, чего не мог понять раньше. Он прикован к Святыне и прекрасно осознает, что одна ошибка может закончиться смертью или чем-то похуже. Разница лишь в том, что Лайелл провел так двадцать лет, а Римус приговорен на всю жизнь.  Жестокая ирония заключается в том, что Римус оказался в такой же ситуации, как и его родители, но в отличие от них, у него и Сириуса никогда не будет счастливого конца, даже такого краткого. Римус бросает взгляд на Сириуса и слегка улыбается, потому что если Хоуп и Лайелл чему-то и научили его в отношении любви, так это тому, что счастливая середина, это тоже сокровище. Сириус мягко улыбается в ответ.