Цветок для наёмницы ✨

Сознание вернулось леденящим прикосновением. Промозглый утренний туман осел на коже липкой влагой, смешиваясь с запекшейся кровью на спине. Боль пришла следом, впиваясь в тело с каждым судорожным вдохом, пульсируя тугими, огненными толчками в такт едва бьющемуся сердцу. Айя лежала лицом в земле, превращенной в пыль и пепел. Не двигаясь, она видела лишь узкую полоску разоренного мира: примятые тяжелыми сапогами травинки, обугленный осколок войлока, серое крошево кострища. Тяжелый, удушающий дым стелился по земле. Он пах гарью, сожженной шерстью и еще чем-то — тошнотворно-сладким запахом, от которого свело желудок. Это была тишина разгрома, тяжелая и вязкая, пронизанная отголосками ночного ужаса. Ее нарушали отдаленные, полные страха звуки: мычание коров, тревожное блеяние овец, сбитых в тесное стадо. Издалека доносился лязг железа, резкие, гортанные команды и тяжелая поступь десятков ног. Голоса были чужими, грубыми, они царапали слух после певучей речи ее народа. Попытка повернуть голову отозвалась таким пронзительным спазмом в шее и спине, что из глаз брызнули слезы. Айя замерла, затаив дыхание. Ей оставалось лишь слушать и смотреть сквозь ресницы. В нескольких шагах прошли ноги в высоких, забрызганных грязью и кровью сапогах. — … Добить всех кто выжил. Этот мусор ... — пророкотал усталый, хриплый голос на Западном диалекте, который Айя понимала неплохо. — А та, темненькая, еще дышит? — спросил другой, моложе. — Не имеет значения. Прикончи. Приказ — никого живого. Сердце Айи забилось в горле, оглушая ее своими ударами. Она вжалась в землю, моля духов сделать ее невидимой, превратить в камень. Но сапоги прошли мимо, не замедлив шага. Она видела их урывками, этих воительниц. Совсем других. Не женщин ее племени, смуглокожих, с волосами цвета ночной степи и глазами, в которых отражались бескрайние просторы. Эти были высокими, с кожей, белой даже под слоем грязи. Мелькнули волосы цвета спелой пшеницы, стянутые в узел на затылке. Прошла другая, с огненно-рыжей косой, отброшенной за плечо. Ее руки были в крови. Их красота была чужой, ледяной, лишенной жизни и сострадания. И тут тишину разорвал крик, отчаянный, полный ужаса вопль. Он пронзил утренний туман, заставив на миг умолкнуть все — и мычание скота, и голоса завоевательниц. — Нет! Не трогайте! ПУСТИТЕ! Айя узнала этот голос. Это была Сания, дочь скорнячницы, которая только вчера смеялась, помогая им с Миланой чесать шерсть. Крик сменился отчаянной борьбой, послышался грубый хохот и звук рвущейся ткани. Айя видела лишь мельтешение ног в десятке шагов от себя. Несколько высоких фигур в черном окружили что-то на земле, скрывая происходящее от ее взгляда. Доносились глухие удары, сдавленные рыдания и отрывистые, жестокие фразы на чужом наречии. — Держи ее крепче! — Сопротивляется, стерва. — Да живей! Ее собственное тело оледенело от ужаса. Она не могла пошевелиться, не могла кричать, не могла дышать. Она лежала в своей крови и слушала, как уничтожают, ломают, стирают в прах последний живой осколок ее мира. Каждый звук — сдавленный всхлип, каждый грубый смешок — вонзался в нее острее раскаленного клинка. Крик Сании оборвался. Внезапно и страшно. И в наступившей мертвой тишине, нарушаемой лишь фырканьем коня, послышался тяжелый вздох. Одна из воительниц выпрямилась. Айя увидела ее сапоги, подошвы которых были испачканы свежей грязью. Воительница, высокая, с темными волосами, небрежно вытерла о свои штаны короткий зазубренный нож и вложила его в ножны на поясе. Движения ее были обыденными, лишенными всякой эмоции, словно она только что выпотрошила рыбу, а не оборвала жизнь. Это последнее, равнодушное спокойствие стало ударом, сокрушившим остатки сознания Айи, все что она знала исчезло, ее мать, ее сестра, ее друзья... все... все были убиты! Волна боли, ужаса и бессилия накрыла ее с невыносимой силой. Мир поплыл, сужаясь до одной картинки — испачканных сапог уходящей воительницы. Прежде чем тьма окончательно поглотила ее, Айя успела осознать одну мысль, страшнее самой смерти: они даже не заметили ее. Она была лишь частью разорения. Еще одной вещью на земле, не стоящей даже милосердного удара.

***

Ледяное молчание ночи выдавило Айю из объятий беспамятства. Сознание просачивалось сквозь трещины боли, возвращаясь в тело, пропитанное холодом и влагой до самых костей. Воздух, густой и неподвижный, был насыщен смрадом — запахом пепла, остывшего железа и приторной сладостью крови, от которой свело желудок. Тьма была абсолютной, беззвездной. Постепенно глаза привыкли, начали выхватывать из мрака искалеченные остовы юрт. Их ребра, прорвавшие обгоревший войлок, тянулись к черному небу, точно руки утопающих. Между ними земля была усеяна неподвижными узлами мрака — телами ее сестер, матерей, подруг. Молчание давило, но не было пустым. Его пронзали звуки, от которых стыла кровь. Где-то совсем рядом послышался сухой, торопливый скрежет когтей по земле. Затем короткий, влажный хруст ломаемой кости. Сдавленное, рычащее ворчание, полное жадности и борьбы за добычу. Степные падальщики шакалы или лисицы, привлеченные запахом смерти, устроили свой пир на останках ее народа. Тьма скрывала их облик, превращая в бесплотных, голодных духов, и от этого их торопливая, чавкающая возня становилась еще невыносимее. Айя попыталась двинуться, отползти от этого скребущего ужаса, но тело было чужим, свинцовым. Малейшее усилие вонзило в ее спину раскаленный гвоздь, вспышка ослепительной агонии заставила ее задохнуться и вжаться в землю. Она была пригвождедена к этому полю смерти, пленница среди мертвых, еще теплое подношение на алтаре ночи. Она зажмурилась, пытаясь убежать вглубь себя, но и там ее ждал лишь мрак, заполненный эхом последних криков. Она отчаянно вслушивалась в ночь, молясь уловить знакомый звук: фырканье лошадей, тихое блеяние овцы в загоне. Но слышала лишь вой ветра в обугленных ребрах юрт. Где были тихие разговоры у огня? Где мерное дыхание спящих женщин, ее племени, ее семьи? Захватчицы забрали все. Не только скот и ценности. Они забрали саму жизнь этого места. Они не просто убили. Они вырвали с корнем само право на существование ее народа, оставив после себя лишь трупы для падальщиков и ее — еще дышащую, но уже мертвую внутри. Тихий стон вырвался из пересохших губ, тонкий, почти неслышный. По щекам, смешиваясь с грязью и пеплом, покатились слезы. Горячие, беспомощные ручейки — единственное, что осталось живым и теплым в этом ледяном аду. Она плакала тихо, всем существом сжимаясь от абсолютного, космического одиночества. Плакала по Милане, по сильным рукам их матери, по запаху теплого молока и смеху, который теперь казался сном из другой, невозможной жизни. Дыхание стало прерывистым, рваным. Звезды, пробившиеся сквозь облака, поплыли, сливаясь в дрожащую пелену. Звуки жуткого пиршества в темноте отдалились, превратились в нереальный гул. Холод пробирался внутрь, вымораживая остатки страха, оставляя лишь звенящую пустоту. Сознание, не в силах больше выносить тяжесть этого мира, начало ускользать, как вода сквозь пальцы. Тьма сгустилась, стала мягкой и окончательной. Последнее, что Айя ощутила, прежде чем провалиться обратно в ничто, — это отчетливое прикосновение. Что-то легкое, сухое и шершавое коснулось ее пальцев в темноте.