Прихожая рая

Есть ли хотя бы один человек в мире, который знает, кто он? Мои действия это не я. Мои достижения это не я. Мое тело это не я. И даже мои мысли это не я. Я должен узнать, кто я, Или вспомнить?

КТО Я?

***

Для чего ему это? Платон вскакивает сразу после звонка, машинально закидывает учебник и тетрадку в рюкзак и громко произносит: — Идите без меня! — в его голосе проскальзывает неумелый страх и излишняя спешка. — Мне нужно к историчке. — Хорошо, — тут же говорит Рен, посматривая на руки Платона, которые то ли подрагивают, то ли ему это попросту кажется. Обычно они ждут друг друга, чтобы после уроков пойти вместе. Даже если ждать приходится долго. Простой кивок — Платон выбегает из класса. — Пусть она тебя сожрет! — кричит вслед Айтен, улыбаясь от нарастающего смеха Искры. Для чего Платону это? Они дружат компанией еще с начальной школы, Искра к ней присоединилась последней, перейдя в их школу в седьмом классе, но это ничуть не умаляет ее значение. Здесь Платон не чувствует скованности, перестает думать, что его мало. Ребята всегда дают ощущение достаточности, словно больше не нужно вымораживаться, чтобы заслужить любовь. Платону это нравится. Он бежит к расписанию, скользит глазами по строчкам и быстро находит нужный класс и кабинет. Конечно, ему не нужно к учительнице истории. Ему нужно к тому парню. Необходимо попасться тому на глаза до того, как он успеет уйти. Ему нужно к рыжему. К тому, чья дурная слава тащится едва ли не по всему району. Чья дурная слава складывается из редких, но фееричных драк, которые, бывало, даже заканчивались скорой. Рыжего держат в школе только потому, что директриса держит здесь всех. Их школа давно стала приютом для безродных, костлявых, промозглых и жалких. Пригрела пахнущих дурью или последним ломтиком хлеба. Половина из тысячи учащихся тащится по сдавливанию друг другу костей, другая — по попыткам сорвать урок. В их «дом призрения» — как школу называют ученики — сплавляли всех без исключения. Для чего ему это? Платону хочется быть значимым, достаточно заметным, чтобы люди нуждались в нем или хотя бы гордились. Но с каждыми сутками планка «достаточно» поднимается, и Платон пытается стать еще больше, выше, сильнее, но этого всегда оказывается мало. Он погряз в «недостаточно» как в топком болоте и, обернувшись, понимает, что вокруг нет ни единой ветки, чтобы зацепиться за нее руками и вылезти. Кажется, это даже хорошо. Платону не хочется вылезать из Недостаточности, даже если он никогда себе в этом не признается. Ему кажется — кажется — это делает его целеустремленным, так он больше работает и придет к большему успеху. Только этого успеха всегда будет неумолимо мало. Платон об этом знает, но продолжает обманывать себя. Потому что обманываться всегда легче. Он проходит в класс, окидывает его взглядом и понимает, что рыжего нет. Он не успел. Копоть копошится в легких, и Платон тяжело вздыхает, собирая сознание в кучу. Спрашивает у стоящего напротив парня (вероятно, одноклассника рыжего): — Извини, рыжий буйный у вас учится? — К сожалению, у нас, — с усмешкой бросает парень напротив. Теперь, когда предоставляется лишняя секунда, Платон осматривает его. Парень выглядит… Интересно. Странность придает не маллет и даже не сережка в ухе — это давно стало обыденностью, — а то, как он одет. Это похоже на стиль Айтен, — подсказывает сознание. Парень высок и строен, облачен в костюм, который куда больше походит на дизайнерский, хотя Платон и понимает, что это не так. Бежевый пиджак сшит из разных кусков, которые лишь подчеркивают оттенки светлых, почти золотистых волос, и выглядит настолько органично, что собственные руки начинают чесаться от желания парня зарисовать. Никто в их школе так не одевается. Никто, кроме Айтен. — Он уже ушел, — как-то легкомысленно произносит парень, вытаскивая Платона из оцепенения. — Хорошо, спасибо. Платон спокойно выходит из класса и вихрем выбегает на улицу. Мысли вновь возвращаются к просьбе, обращенной рыжему парню. Для чего Платону это? Разве это сделает его счастливее? Разве это возымеет хоть толику эффекта? Разве от этого станет болеть меньше? Разве так он получит внимание? Зачем ему внимание? Ему почти восемнадцать. Ему скоро уезжать из этого города. В этом нет никакого смысла. Смысл в том, чтобы Платона хотя бы раз спросили: «Как ты?». Смысл в ощущении нужности. Смысл в признании. Платон всю свою крошечную жизнь потратил на это гребаное признание, но у него так ничего и не вышло. Но… вдруг получится на этот раз? (Платон прекрасно понимает, что нет. Не получится. Ни в этот, ни в следующий.) Ему хочется обманываться, потому что так легче и интереснее. Этим можно упиваться. За ложью легче потеряться, забыться, спрятать от себя самое колкое. И все голоса правды всегда становятся куда тише. Даже возгласы вопросов утихают. Платону так необходимо спокойствие. Ему хочется думать о собственной ничтожности хотя бы на гребаный раз меньше. А так, если он потонет в этой ничтожности, она же перестанет вопрошать? Когда в поле зрения появляется знакомый силуэт, Платон кричит: — Рыжий! И парень тут же оборачивается. Первое, что замечает Платон: то, с каким глухим выражением лица смотрит парень. Кожа бледная, тени под глазами просвечивают вены. Синяки под нижними веками настолько явственные, что имеют видимые, очерчиваемые впадинами границы. Взгляд острый и холодный. Зелень в глазах не дает ни единого отблеска. Так смотрят те, кто смирился. Брови хмурые, такие же рыжие, как и волосы. Рыжина — единственное, что придает парню живости. Это лицо слишком уставшее для того, кому едва есть семнадцать. — Че? — так же устало, но зло спрашивает Рыжий. Наверное, в этой школе его уже все заебали. Платон может его понять, пусть и не в полной мере. — Избей меня, — произносит Платон, подходя ближе. Шаг и на усталости Рыжего проскальзывает удивление. Сухое и потрескавшееся, словно любые эмоции парню даются с огромным трудом. — Ты дохуя в Бойцовском клубе? — со злостью в голосе. Шаг ближе и Рыжий сжимает челюсти. — Я заплачу, — бросает Платон для большей уверенности. — Сколько? — Пятьсот рублей. Несмотря на то, что удивление Рыжего смазывается недоверием и злостью и становится совсем отрешенным от мира, он предельно спокойно отвечает: — Хорошо. Пошли отойдем от школы. Мне и так достаточно проблем. Они идут молча. Рыжий не спрашивает, зачем Платону это, пусть просьба и звучит до ужаса странно. Рыжему, кажется, совсем нет дела ни до Платона, ни до того, нахуй тому это сдалось. Взгляд изредка забегает к Рыжему на лицо, путается в длинных ресницах и зеленых глазах, и Платон спешно пытается его отвести. Лишние взгляды вызовут недовольство. А Платону не нужна злоба, ему достаточно простых механических ударов: рука у Рыжего поставлена чудесно. Признаться, ярости Рыжего он боится. Должны быть, как и все в школе. Даже самые отбитые не хотят с ним связываться. А зря! Может быть, подучились чему-нибудь. Рыжему постоянно прилетают выговоры. То за форму, которую тот напрочь игнорирует: даже сейчас он шагает в трешере и спортивках. То за драки, которые заканчиваются полным поражением оппонентов. Только вот Платон с большей частью доебов совсем не согласен. Просто учителя слишком глупы, чтобы замечать такие мелочи. Рыжий избивает только тех, кто задирает других, систематически срывает уроки и портит имущество школы. Этакое Правосудие! Ебал Платон такие методы, такую насильственную справедливость, которая является лишь обратной стороной эго. Никто не способен взять на себя обязательства Бога. Никому не под силу судить кого-либо. Однако, признаться, методы Рыжего все же работают. Непонятно какими разговорами сопровождаются эти драки, но избитые ученики успокаиваются, а учителя, чьи уроки те срывали, после даже удивленно поглядывают на классы. На самом деле Рыжий приносит в школу пользы в разы больше, чем тот же Платон, который идет на медаль и не нарушает ни единого правила кроме отсутствия сменки. Золотая медаль — статусное, липовое и выхолощенное. Рыжий же творит чудеса внутри школы, облагораживая людей в ее стенах. Платон не поддерживает эти методы. Но в руках Рыжего они работают. Именно поэтому Платон обратился к нему. Рыжему он доверяет. Тот не видит меры только там, где кто-то принципиально оступается. А Платон все еще один из лучших учеников школы. Его не за что наказывать. Когда они заходят во дворы, Рыжий тихо спрашивает: — Ты уверен? Ступор. Какого черта. Зачем Рыжий вообще это спрашивает? К чему фамильярность и излишняя осторожность? Платон ебал эти осторожности. Он не фарфоровая кукла. Да даже если бы был ею, предпочел бы разбиться на крупные осколки. Ему претит эта правильность, хрупкость, которой он оброс как липовой броней. Будто так он станет лучше и чище! Нихуя он не стал. Ни лучше. Ни, тем более, чище. — Да, — небрежно шипит Платон и, доставая из кармана пиджака деньги, улыбаясь, продолжает: — Предоплата. Рыжий с ощутимым презрением смотрит на деньги, но следом уже прячет их в карман спортивных штанов. БАХ. Удар приходится точно по скуле, и Платон отшатывается назад. Боль от лица теплом растекается по шее, тащится к сердцу в попытках заполнить чернеющую пустоту, и Платон сдерживает себя, чтобы не улыбнуться. Ему нравится боль. Он тащится от рыданий кожи. Еще удар — Платон падает на спину, проезжаясь по асфальту ладонями и локтями, и судорожно сглатывает. Рыжий бьет достаточно, чтобы оставить следы, но все еще не так сильно, как бы Платону, признаться, хотелось. Вместе с ноющей и резвой болью приходит ощущение наполненности. Становится чуть легче и выносимее. Платон прикрывает глаза, чтобы сконцентрироваться, и чувствует, что его губы влажные от крови. Стоит ли это того? Удар приходится по брови, и Платон зажмуривается от боли. Рыжий бьет — Платон успокаивается. С каждым ударом все сильнее. Боль приносит осознание, что ты жив. Когда нам больно, мы чувствуем. А чувствовать — важнейшая задача человека. Рыжий замахивается и выдыхает: — Хватит. В его голосе какой-то надрыв: неумелость или опасение. Платон послушно открывает глаза. Рыжий восседает над ним то ли Богом, то ли Дьяволом. Кем-то, кто обязательно вдребезги разрушит и приведет к катарсису. Платон катарсиса ждет. Почти жаждет. Ему так необходимо рождение. Он всегда мечтал о рождении. О новом себе, тех же мечтах и целях, но иных способах их достижения. В этом нет ничего страшного: каждый из нас грезит о Рождении. О способности быть чистым и светлым. Незапятнанным былыми обстоятельствами, которые колотят из каждого уродца. Рождение дает возможность попробовать. Ты сталкиваешься с обнулением, забываешь себя и вспоминаешь вновь, но теперь куда аккуратнее. Потому что теперь ты к существованию бережен. Нам всем не хватает бережности. И Платон смотрит, Платон видит, с каким ужасом Рыжий смотрит на свои окровавленные костяшки, алую россыпь на сером худи, как вместе с этим тяжело сглатывает, вновь устремляет взгляд вниз, и Платон этот взгляд ловит. Он привстает на локтях и тихо выдыхает: — Все в порядке, спасибо. Рыжий сводит брови и приоткрывает рот. Вероятно, он чувствует какой-то отзыв самопредательства, но это нормально. Все те, кто приводит к катарсису, его чувствуют. Без самопредательства невозможно менять других. Рыжий подает красную пятнистую руку — Платон хватается за нее и встает. Облизывает влажные губы. Сглатывает кровь, ощущая, как вязко та стекает по горлу. — Зачем тебе это? — с недоверием спрашивает Рыжий. Оцепенение. Платон спешно отводит взгляд, в груди разрастается волнение, которое, смешиваясь с ноющей болью, цепляется за ребра и сдавливает их когтистыми лапами. Становится нечем дышать и приходится судорожно хватать ртом воздух. Платон не был готов к этому вопросу. Он не говорил об этом никому. Даже ребятам. Иногда даже себе. Когда воздух проходит глубже в легкие, Платон выдыхает: — Чтобы родители хотя бы раз за год спросили как я. Тишина. Они молча отходят к ближайшей деревянной лавочке со сломанными досками. Садятся так, чтобы щепки не касались ткани брюк. Руки шарятся по рюкзаку в поисках салфеток и, ничего не обнаружив, натягивают на костяшки рукава пиджака и промачивают им губы. — Херовый отец? — устало спрашивает Рыжий. Платон ловит на себе его взгляд и замечает в нем осколки вины. Разве Рыжему свойственна вина? Блядь. Все, что удается выдавить из себя: — Около того. Платон не хочет посвящать кого-либо в проблемы своей непосильно счастливой семейки. Вернее, в их полное отсутствие. И проблем, и семьи. — Понимаю, — с усмешкой отзывается Рыжий, и это первый раз, когда Платон видит чужую улыбку. Рыжий улыбается странно: двумя уголками губ вниз. Но это совершенно не портит его лицо, напротив — создает в нем что-то тоскливо-притягательное. Это хочется зарисовать. Весь Рыжий — апогей несообразности. Теперь он достает из кармана рюкзака пачку сигарет, вытаскивает одну и тут же протягивает ее. — Не курю, — спешно отвечает Платон. — Понял. Рыжий закуривает сам. — Кровь можно легко отстирать холодной водой, — вдруг произносит Платон, оглядывая последствия его просьбы: все худи Рыжего в красных пятнах разного размера. — Знаю, спасибо, — хмыкая, выдыхает Рыжий между затяжками. Его лицо все такое же холодное и безучастное. Словно Рыжий всегда несколько не Здесь. Словно Рыжий уже давно не Здесь, а элементы таскания себя по земле есть просто остаточная привычка. Это очередная странность Рыжего. В его образе не вяжется ничего. Все факты клейкие, но рассыпаются и смешиваются. Платон до сих пор не понимает, зачем Рыжему оставаться с ним сейчас. В Рыжем нет ничего кроме злости, так на кой черт ему сидеть рядом? Для чего ему спрашивать, что случилось? Для чего говорить про отца? Платон продолжает смотреть то на Рыжего, то на серую многоэтажку перед собой, но что-то меняется. Рыжий вдруг сжимает челюсти, отряхивает пепел, провожая его взглядом, и произносит как-то несуразно, немного тихо, слишком тихо для того, кто является воплощением раздражения: — Если тебе негде будет остаться, можешь оставаться у меня. Что? Это еще одна странность Рыжего. О которой Платон подумает позже. — Спасибо… — несколько несмело. — Это только солидарность детей с хуевыми отцами, — насмешливо выдает Рыжий, вставая и бросая окурок в мусорку. Когда Рыжий набрасывает лямку рюкзака на плечо и уже собирается уходить, Платон судорожно спрашивает: — Как тебя зовут? Это вдруг кажется таким важным. — Аарон, — тихо, но вдумчиво отвечает Рыжий, окидывая взглядом Платона. — Я — Платон. В зеленых глазах что-то плавится, и Аарон вновь улыбается той странной улыбкой.

Аарон, даже если бы я знал, чем все закончится, какими липкими и уродливыми станут наши лица и судьбы, сколько боли мы причиним не только друг другу, но и нашим теперь общим близким, я бы все равно познакомился с тобой в тот день.