Тающий лед

Полтора года спустя Солнце уже опустилось за горизонт, оставляя за собой тяжелый жаркий след. Человек шел к дому, видневшемуся вдали, шел и думал о том, что дойти надо было только после того, как небо уже почернеет, тогда, когда единственным шумом, нарушающим ночную тишину будет дыхание его маленькой, спящей в колыбельке, дочери. Войти надо будет бесшумно, незаметно пройти к кадке с водой, ополоснуться, смывая с тела дневную пыль, а потом также тихо растянуться в подвешенном на веранде гамаке. Обязательно не забыть лечь головой на восток, чтобы первые же лучи солнца потревожили и без того чуткий сон. Ему надо было проснуться раньше всех, раньше, чем свои веки разомкнет она. Ведь когда она встанет кормить дочь, уже ничто не должно напоминать ей о нем. Он поднял голову и увидел, как с востока надвигалась тьма. Он снова перевел свой взгляд в сторону невысокой изгороди, за которой пытался спрятаться достаточно просторный, хоть и не очень большой на первый взгляд дом, и тяжело вздохнул. Он наделся, он так ждал, что с приездом сюда все изменится, что льду все же будет суждено растаять в собственной воде, но этого не произошло. Напротив, стена между ними становилась все выше и толще. С первого же дня она расчертила четкие границы, которые раз и навсегда стали главными в их отношениях. И даже стоя рядом с ней под алтарем, когда священник вложил ее ладонь в его руку, она была невероятно далека от него и лишь задумчиво смотрела на свой уже немного округлившийся живот. Едва они вышли из небольшой церкви, как она тут же отправилась домой с его матерью, а он, вскочив на коня, поскакал в другую сторону, проверять все ли в порядке на их вновь приобретенной ферме. Первое время он старался не замечать ее отчужденности, занимая себя тем, что учился управлять всем тем, что так неожиданно вдруг стало принадлежать и ему. Однако он учился слишком быстро, и уже очень скоро у него стало появляться свободное время, но он уже приучил ее к своему вечному отсутствию, да и сам практически свыкся с ее отчужденностью. Впервые за все время после венчания, которое состоялось, едва они ступили на эту землю, он увидел ее только когда к нему прискакал один из работников, посланный его матерью. – Сэр, ваша мать просила передать, чтобы вы срочно ехали домой! – на ходу прокричал работник. Тогда он поспешно вскочил на коня, позабыв даже спросить, что именно произошло. Уже в сотый раз нещадно пришпоривая животное, он проклинал себя за горячность и за то, что не задал этого вопроса. «Может, ничего плохо и не случилось?», – мысленно успокаивал себя он, но перед его глазами стояла картина, как несколько почему-то совершенно одинаковых людей под руки выводят на крыльцо его беременную жену, как они зачитывают ей приговор и почему-то расстреливают. Потом он видел пожар, и снова перед его глазами стояла она, но теперь на ней полыхала вся одежда. Увидев издали свой дом, рядом с которым не было никаких признаков чужих и пожара, он впервые в тот день перевел дыхание, но уже в следующее мгновение снова пришпорил коня. Едва он спешился, как к нему навстречу выбежала его мать и сообщила, что его жена вот-вот родит ему сына или дочь. Он даже не помнил, как ворвался в ее спальню, впервые оказавшись в этой комнате. Он мало что понимал, когда две немолодые женщины буквально пинками выставили его из комнаты, и только по все понимающей улыбке своей матери догадался, что уже не первый час сидит на полу под ее дверью, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся оттуда. Он знал, что она должна была стонать и кричать, но слышал лишь поспешные шаги находившихся там женщин. А потом тишину прорезал детский плач. В ту же секунду дверь в спальню распахнулась, и на встречу ему вышли все те же женщины, но на этот раз они приветливо улыбались ему, держа на руках ребенка. Он на мгновение посмотрел на новую жизнь и понял, что не в состоянии видеть этого – чувства, переполнявшие его, были столь сильны, что ему казалось, что еще немного, и его сердце просто разорвется. Чтобы окончательно не потерять точку опоры и не рухнуть прямо на деревянный пол, он поспешно миновал их и второй раз в жизни вошел в ее спальню. Она лежала с закрытыми глазами, взмокшая настолько, что крупные капли пота стекали по ее лбу и прилипшим к нему волосам. Он тихо подошел к ней и услышал, как за его спиной осторожно притворили дверь, оставляя их одних, но он не обернулся. Ему казалось, что стоит ему хоть на мгновение оторвать от нее свой взгляд, как она тут же исчезнет и уже никогда не будет столь близкой, как сейчас. Ни на мгновение не сводя глаз, он опустился на колени перед ее постелью. Неожиданно она открыла глаза и, посмотрев на него, с трудом подняла руку и коснулась его лица, убирая за ухо непослушно упавшую на глаза прядь волос. – Она красавица, – едва слышно прошептала она, и внезапно он понял, что так и не спросил, кто же у него родился. – Она будет столь же прекрасной, как и ее мать, – ответил он и почувствовал, что еще мгновение и по его лицу потекут предательские слезы. Он знал, что не имеет на них права, и поэтому поспешно вскочил на ноги и стремительно вышел из спальни, в которую больше ни разу так и не зашел. Миновав вскочившую ему на встречу мать и игнорируя все ее вопросы, он вышел из дома, мгновенно вскочил на своего так и не расседланного коня и помчался вперед, навстречу закату. С тех пор он практически не видел своей жены. Он наблюдал за тем, как растет его дочь, поглядывая на спящую Марию по ночам. Иногда он воровато подбирался к своему дому днем и, прячась за холмами, подолгу наблюдал за тем, что происходило во дворе. Иногда ему даже удавалось увидеть, как его жена сидит в кресле-качалке на широкой веранде или играет с его дочерью, но ни за какие сокровища мира он бы не позволил себе хоть чем-то нарушить ту идиллию, которая царила тогда между этими двумя существами, между матерью и дочерью. Иногда к ним присоединялась и бабушка. А иногда он видел, как на закате его жена выходит на террасу совершенно одна и подолгу стоит, вглядываясь вперед, будто видя за холмами его. Она могла стоять так по часу, а потом, словно что-то вспоминая, снова уходила в дом и больше не появлялась. А потом он дожидался, когда погаснут огни и, словно вор, шел вперед, к дому, который так и не смог принять его. Так было и сегодня. Когда он добрался до крыльца, ночь уже во всю заняла свои владения. Он поднялся по скрипучим ступенькам и неожиданно словно почувствовал, как за ним кто-то наблюдает. Неожиданно веранду озарил свет мгновенно вспыхнувшей спички, а затем и лампы. – Мама? – удивленно произнес он, глядя на свою мать, укрывающую ноги теплым пледом. – Знаешь, а по ночам тут становится прохладно, – произнесла женщина. – Что ты тут делаешь? – недоуменно просил он. – Ну, в отличие от тебя я тут живу, – проговорила мадам Ролес. Гием отвернулся от нее и осел на ступеньки, ведущие к веранде. Он низко опустил голову, и, упершись локтями в колени, запустил с волосы пальцы обеих рук. – Сынок, – вставая с кресла и отбрасывая плед, проговорила мадам Ролес. Она подошла к сыну и кряхтя уселась на ступеньку выше. – Объясни своей старой матери, что же происходит. – А что происходит? – пытаясь сохранить остатки напускной бравады, Гием поднял голову и изобразил удивленный взгляд. – Ты уходишь раньше утренней зари, а возвращаешься, когда спать ложатся все, кроме луны. – Слишком много работы, – отмахнулся Гием, но голос его предательски дрогнул. – Сама понимаешь, начинать все с нуля достаточно сложно. – Сынок, – глядя в темную даль, проговорила его мать, – в тот день, когда ты родился и я впервые взяла тебя на руки, мне сказали, что у меня родился нормальный, здоровый и крепкий малыш. Никто и не знал, что едва пройдет более двух с половиной десятков лет, как он вдруг в одночасье лишится и зрения, и слуха. Гием ничего не отвечал матери, ожидая ее пояснений. – Она ждет тебя каждый вечер, – немного помолчав, продолжила мадам Ролес. – Она выходит вот сюда, думая, что я этого не замечаю, и смотрит в ту сторону, куда уходишь ты. Стоит молча, не шелохнувшись… и только когда возвращается домой глаза у нее бывают подозрительно красными. Иногда она успевает проснуться раньше тебя и сквозь занавеси подглядывает за тобой, когда ты спишь там, – мадам Ролес неопределенно махнула рукой в сторону, – на гамаке. – Мама, – резче, чем хотел, прервал ее Гием. – Это просто твои фантазии. Я понимаю, что ты мечтала о другой судьбе для своего единственного сына, но судьба сложилась так, что, прежде чем понять что-то мне пришлось совершить слишком много ошибок. Я никогда не пожалею ни о том, что мне пришлось пережить, ни о том, как и почему мы оказались тут. Я понимаю, что должен испытывать раскаяние, но я его не испытываю. И единственное, чего я боюсь, это осуждения в ее глазах, а ей есть за что меня ненавидеть. – Гием, неужели ты думаешь, что я настолько глупа, что так и не поняла тайну рождения вашей дочери? Мадам Ролес выдержала ошарашенный взгляд своего сына, заставив его первым отвести глаза. – Неужели ты мог думать, что я хоть мгновение верила во внезапно возникшую страсть между абсолютно незнакомыми между собой беглым каторжником и наследницей едва ли на самого большого состояния? Я уже догадалась о многом, но самое главное, что я догадалась о том, что ты любишь Изабеллу. И я знаю, что твой побег – это бегство не от нее, а от той вины, которую ты чувствуешь перед ней. И я не буду спрашивать тебя о том, что произошло между вами там, за океаном, и почему нам пришлось столь стремительно бежать. Все это навсегда останется между вами и никому кроме вас двоих не надо об этом знать. Но я знаю, что твоя вина съедает не только тебя сынок, она отравляет жизнь и той женщине, которую ты любишь. Гием снова удивленно посмотрел на мать, он впервые слышал от нее подобную речь. И сейчас ему показалось, что он никогда толком и не знал этой женщины, и что она безгранична особой материнской мудростью. – Гиэ, – продолжала мадам Ролес, – что бы ни было между вами тогда, она оставила это за бортом того судна, который привез нас сюда. Она родила тебе дочь, а поверь мне как женщине, она уже давно могла бы избавиться от этого ребенка, если бы не любила его. Но она любит Марию не только потому, что это ее дочь. Она любит ее и потом, что это дочь от тебя. – Мама! – резко оборвал ее Гием. Он поднял руку вверх, как бы огораживаясь от ее слов. Он хотел ей верить, очень хотел, но знал, что все это неправда. И он знал, что его мать говорит все это только потому, что не знает всей правды. Неожиданно за его спиной скрипнула дверь и на порог вышла босая Изабелла. Она ежилась под накинутым прямо на ночную сорочку вязанным платком. Ничего не говоря, мадам Ролес тяжело приподнялась и, минуя Изабеллу, вошла в дом, плотно затворив за собой дверь. – Мне нужно с тобой поговорить, – подавив зевок, проговорила Изабелла. – Я рада, что, наконец, увидела тебя. Ваши голоса разбудили меня. – Прости, – вставая со ступенек, проговорил Гием. – Умойся, – предложила Изабелла, – а я пока принесу тебе поесть. Поешь на веранде? Гием хотел сказать, что ей не стоит беспокоиться, но почему-то едва заметно кивнул головой и направился за дом, где в нагретой за день кадушке хранилась вода. Гием стянул с себя сорочку и потянулся было за ковшом, но наткнулся на чью–то ладонь и поднял глаза. – Я помогу, – проговорила Изабелла, зачерпывая воду. Гием склонился вперед и уже в следующее мгновение почувствовал, как по лопаткам, шее, затылку течет тепла вода. Неожиданно он подумал о том, что никогда еще прикосновения воды не были ему столь приятны Вылив на него пять ковшей, Изабелла протянула мужу полотенце. Гием протянул руку, и Изабелла тут же выпустила полотенце из своих рук. Гием практически поймал падающую ткань на лету. Он едва промокнул полотенцем лицо, но, когда открыл глаза, Изабеллы рядом уже не было рядом. Гием напряженно выдохнул, а потом, повесив полотенце на ветку ближайшего дерева, направился в сторону веранды. Изабелла стояла перед широким грубо обструганным столом, который она купила на городской ярмарке. Гием молча поднялся по ступенькам веранды и, отодвинув тяжелый деревянный стул, сел за стол. Казалось, что его усталый взгляд направлен вдаль ночи, в действительности же он осторожно, словно исподтишка, наблюдал за движениями Изабеллы. Она уже успела переодеться, надев светлое домашнее платье, и только на ее плечи все еще была накинута все та же шаль. Гием наблюдал за ней: как быстро она расставляет тарелки, как перекладывает в его тарелку еду из дымящегося котелка, как неосторожно коснувшись пальцами горячего края, тут же потянула их в рот. Гием бы никогда не подумал, что эта женщина, нервно дующая на свой обожженный палец, родилась из той совсем еще юной девушки, которую он впервые увидел. Теперь он даже не мог представить ее в тех нарядах, которые она носила всего год назад. Он с трудом верил, что она едва смогла бы найти, где в ее старом доме находится кухня. Но сейчас она будто специально сторонилась любой роскоши, не переносила шелк и фарфор, не носила ни одного украшения кроме обручального кольца и тоненького крестика. Она старалась окружить себя крепкой, но отнюдь не изысканной мебелью, предпочитала свежевыструганное дерево лакированным поверхностям. Казалось, что она просто устала или даже боится роскоши и тех воспоминаний, которая она у нее вызывает. И неожиданно Гием понял, что думает о том, что для многих она, наверное, утратила свою былую прелесть, но для него приобрела какую-то невероятную неповторимость, которую он бы не променял ни на что… если бы только она принадлежала ему… «Если бы…», – мысленно повторил он. От мыслей его отвлек звук шумно поставленной перед ним тарелки. – Приятного аппетита, – резко проговорила Изабелла и неожиданно, словно земля ушла у нее из-под ног, осела на стул. Гием придвинул к себе тарелку, взял в руки вилку, но едва коснувшись еды, стал просто крутить вилку в руках. – Тебе не хочется есть? – спросила Изабелла. – Нет, – откладывая вилку в сторону, ответил он. – Так я и думала, – будто сама себе, проговорила Изабелла. – Что? – удивленно подняв на нее глаза, переспросил Гием. Изабелла встрепенулась и, словно подавив какой–то порыв, проговорила: – Тем лучше... Нам надо кое-что обсудить. Гием продолжал пристально смотреть на Изабеллу, тогда как она отвернулась в сторону, и он впервые в жизни заметил, что, когда она нервничает она сжимает кулаком левой руки большой палец правой. – Что? – немного подождав, чтобы Изабелла смогла собраться с мыслями, спросил Гием. – Нам нужно решить вопросы раздела имущества, – выдохнула Изабелла. – Раздела чего? – повысив тон, переспросил Гием. – Я прошу тебя не оформлять развод, – поспешно продолжила Изабелла. – Это может привлечь к нам излишнее внимание, которое мы и так избегаем. Кроме того, я не хотела бы, чтобы Мария была дочерью родителей, не состоящих в законном браке. Гием попытался что-то возразить, но Изабелла жестом остановила его: – Не прерывай меня, пожалуйста. Я также прошу тебя оставить нам с Марией этот дом. Управление фермой и конюшнями останется за тобой, я просто буду не в состоянии выполнять всю эту работу. Но я прошу, чтобы ты ежемесячно отчислял нам часть доходов, чтобы я могла растить дочь достойно. – Ты хочешь, чтобы я ушел? – все же перебил ее Гием. Изабелла на мгновение подняла на него глаза, а потом снова отвела взгляд и столь же поспешно продолжила: – Я также прошу тебя не забирать от нас свою мать, даже когда ты переедешь в другой дом. Конечно, ты обязан будет забирать ее погостить, ведь она будет бабушкой и тем детям, что родятся у тебя там, но, все же, я прошу тебя не забирать ее насовсем. Мне будет очень трудно без нее, да и Мария очень привязалась к ней. – Какие дети и где у меня должны родиться? – тряхнув головой, будто стараясь отогнать от себя это наваждение, переспросил он. – Послушай, Гием! – наконец, не выдержав напряжения, Изабелла сама повысила голос, но тут же осеклась, боясь разбудить дочь. – Может с того самого момента, как мы приехали сюда, я и стала уделять меньше времени своему образованию, зато поумнела простым жизненным умом. Тебя практически нет дома, работники постоянно шепчутся, что ты исчезаешь посреди бела дня, но тут ты так и не появляешься. Ты практически ничего здесь не ешь и с момента рождения Марии ты не сказал мне и пары слов. Ты вообще предпочитаешь приходить за полночь и уходить с рассветом, и ты думаешь, что я не знаю причины этому? Изабелла уже не могла усидеть на месте, она с невероятной скоростью сорвалась с места и буквально сбежала по ступенькам вниз. Но оказавшись на земле она оглянулась на сидевшего на веранде Гиема и снова стремительно вернулась назад. – Я не хочу ее видеть, понимаешь? Не хочу! И не потому, что она что-то значит для меня, а просто не хочу. Я понимаю, что рано или поздно Мария вырастет, и она узнает правду. Она познакомиться с ней и теми братьями и сестрами, которые у нее появятся. Но я не хочу этого видеть! Изабелла снова осела на стул рядом с Гиемом и, закрыв лицо ладонями, опустила голову. Гиему хотелось прикоснуться к ее волосам, но Изабелла резко выпрямилась и подняла на него блестящие от слез глаза. – Пожалуйста, уходи, – попросила она. – Если ты не уйдешь сейчас, я все еще буду надеяться, что однажды все изменится, а я уже больше не могу надеяться. Я не хочу думать о том, что каждый раз, когда тебя нет здесь, ты можешь быть с ней… – Да о ком ты говоришь? – вскрикнул Гием. Терпение его лопнуло, и он позабыл о том, что в доме все уже спали. – Откуда же мне знать, кто она? – со слезами в голосе прошептала она. – И я не хочу этого знать. С меня довольно и того, что я ей проиграла. Она сумела взять то, что, как я верила, принадлежит мне. Я думала, что наш брак поможет мне удержать тебя. Потом родилась Мария, и я думала, что это второй шанс, но ничего в твоем отношении не изменилось. А точнее изменилось – тебя стало еще меньше. И раз ты не здесь, значит ты где-то в другом месте. – О–о, мадам, – не сдержал улыбки Гием, – вам не откажешь в логике. Впервые за весь этот разговор он стал хоть что-то понимать. – Спасибо за комплемент, – выдохнула Изабелла. – А теперь поешь и уходи, пожалуйста, – Изабелла встала из-за стола, готовясь уйти в дом. – Если тебе что-то понадобиться, пришли кого-нибудь за этим. – Конечно-конечно, – поспешно согласился Гием, беря ее за руку чуть повыше запястья и привлекая к себе. – Просто мне хотелось бы уточнить кое-что по поводу вашего жизненного ума. Гием напряженно ждал, что Изабелла вот-вот отнимет руку, но она продолжала стоять перед ним. Немного осмелев, он, не вставая со стула, притянул ее к себе и обнял чуть выше колен. – Изабелла Ролес, – проговорил он. – Ты и только ты навсегда останешься единственной женщиной, которой я дал клятву верности. Ты и только ты навсегда останешься единственной женщиной, на которую я готов часами смотреть с восточных холмов, даже если над ними палит солнце или идет дождь, пусть даже все думают, что я в это время где-то в чужих объятьях. И ты и только ты навсегда останешься единственной женщиной в моем сердце. Неожиданно Гием почувствовал, как на его лоб упала капля. Он поднял глаза и увидел, что Изабелла плачет. Он встал ей навстречу и, крепко обняв за плечи, прижал к себе. – Ну что с тобой, жизнь моя? – улыбнулся он. – Льду суждено растаять в собственной воде, – прошептала в ответ Изабелла. – Наверное, моей водой стал именно ты... Я просто люблю тебя. Гием обнял ее еще сильнее и всем своим существом почувствовал, как тающий лед превращается в воду слез.