Виноватыми можно сделать всех

Мне не стоило сюда приходить. Это был мой запретный плод. И я его вкусил. Это место вызывало во мне два самых противоречивых чувства. Это была радость, вызванная ностальгией и любовью к былым временам и моментам, вызванная приятными воспоминаниями, долгожданной встречей с тем, что когда-то познакомило меня с внешним миром. Это была не просто радость. Я бы назвал это сладостным, тягучим счастьем. И именно от этого мне было больнее всего. Ведь я чувствовал тоску, сжимающую сердце до боли, до кровоизлияния. Печаль, которая могла заставить меня хандрить. Эта была мука, мука сильная, мука нестерпимая!.. И всё же я не мог покинуть этот кабинет. Не мог уйти из этого места, не пройдясь по нему ещё раз. Возможно, в последний раз. Я страдаю. Нельзя описать мое состояние иначе, чем страдание. Мне плохо. Я не могу вспоминать те дни, наполненные безмятежной радостью. Я не хочу вспоминать о том, что потерял. Я страдаю. Я страдаю. И я, видимо, мазохист, раз не прекращаю эти страдания, а вместо этого все глубже лезу в эту гибельную пучину. Но мне так хочется почувствовать хоть немножко того спокойствия, что было в мирные времена. На секунду вообразить, что я всё ещё учусь, что небо всё ещё чистое, что на улице куча народу... Из десяти кабинетов лишь один не разрушен, и мне больно от того, как пусто он выглядит; мне больно и от того, что другие потеряли свой облик, хранивший в себе уют и что-то знакомое. Я просто обжигаютсь каждый раз, как тяну руку. Это пытка. Пытка, в которую я вошёл добровольно, и добровольно отказываюсь покидать её. Любая мысль, положительная или нет, душит меня. И всё же, я не ухожу. Чувство вины не появляется, но лишь потому, что оно всегда со мной. Сейчас оно лишь обостряется сильнее, когда я вижу знакомые места, и перед глазами проносятся моменты из прошлого.

***

За этой партой я просидел всю начальную школу. Рядом сидел мой лучший друг. Помню, как однажды мы попытались сбежать с уроков. Ворота были закрыты, и мы решили перелезть через просветы в заборе. Как итог – я застрял в нём, и в итоге мы оба испытали позор и унижение, пока сантехник изламывал прутья. Но после мы вспоминали это с улыбкой и со смехом, когда проходили мимо дыры в заборе.

***

Я видел эти сломанные прутья тогда, на улице. Наверное, именно из-за них меня и понесло внутрь, словно это место могло оживить меня. Но это всего лишь мучения. Да и посмеяться было больше не с кем. Я, видимо, чокнулся уже настолько, что и правда стал мазохистом. Ощущение, словно те страдания, которые рвали струны моей души, я ждал давно. Я нуждался в них. Больно. Мне очень больно, когда я смотрю на родное место, но вижу лишь его мертвые останки. Мне больно, когда я осознаю, что те, с кем я делил свою жизнь, уже мертвы. Мы играли в пятнашки в этом коридоре. Смеялись, бегали друг за другом. Были румяные и здоровые. Его взгляд смотрел в никуда, когда тело испустило последний вздох. Портрет был вовсе непривлекателен: болезненно-бледное лицо осунулось, появились синяки под глазами, волосы были растрëпаны. Из его рта и носа текла кровь. Кап, кап, кап. Мы стали друзьями после того, как разделили один зонтик на двоих. Он его забыл, а я не был против поделиться. Мы шли, капли сильного дождя, почти ливня били по зонтику. Сильный ветер в итоге унес мой зонтик, а мы промокли насквозь. Кап, кап, кап. Мои глаза были широко раскрыты, и я не мог пошевелиться. Руки держали его плечи, пока он нависал надо мной. Он был тяжёлый и холодный. Кровь, вытекающая из уголка его рта, капала на моё лицо. Блеск в его глазах уже потух. Мы были знакомы больше шестнадцати лет. Двенадцать мы были лучшими друзьями. Кап. Мы оба ходили в эту школу, и я чувствую, как рушится мой внутренний мир. Точнее, то, что от него осталось. Как и мои детские мечты, место для которых всегда было в моем сердце, растворяются в суровой реальности, в тоске и муке. Кап, кап. Я не могу сдвинуться с места. Всё вокруг напоминает мне о них. И как бы мне сейчас не было больно, как бы не хотелось мне забыть это чувство, я не мог уйти сейчас и разорвать связь с чем-то, что связано с ними. Это больно. Это тяжело. Но словно то, что я страдаю, одновременно и облегчает эти страдания. Вина, сожаление – они никуда не уходят, но внезапно притупляются. Будто это что-то заслуженное, будто это очищает мою душу от смятения, хотя я знаю, что не это помогает мне почувствовать постепенное облегчение. Кап, кап, кап. Мои слезы ударяются о парту, над которой я наклонился и на которую опëрся дрожащими руками. Я плачу. Тихо, безмолвно. Мои плечи трясутся, мои губы плотно сжаты, а дыхание становится всё тяжелее и тяжелее. Боль, что даёт мне обгелчение.. это горе. Горе, накопившееся во мне в клубке сложных эмоций, которые я никак не мог выпустить наружу. Я не успел погоревать, хотя остро в этом нуждался. Её живая улыбка и застывшие губы. Его звонкий голос и оглушительная тишина. Её тихая сдержанность и крики, проникшие в каждую клетку моего тела. Я даже не успел как следует их оплакать. Вина, живущая внутри меня.. она не должна была притуплять мои скорбящие чувства. Это было неуважительно по отношению к ним: начать самобичевание, даже не простившись. Но меня контролировало отчаяние. Я уже не знал, что мне делать теперь, когда самая драгоценная частичка моего мира погибла. И я не мог закрыть глаза на то, что это случилось из-за меня. Смотря я на себя, как на другого человека, мог бы сказать, что в случившемся нет моей вины. Я был доверчив, но это те люди пошли по пути насилия и террора; всегда виноват убийца, а не жертва. Но по отношению к себе всегда было тяжело говорить объективно. Разуму было тяжело побеждать простые, душевные чувства, ведь именно они были сильнее, ведь именно они затмевали мысли, хочешь ты этого или нет. Контролировать свои эмоции можно только внешне. В душе ты не можешь быть нечестен с собой. Правда, содержащаяся внутри, будет давить на тебя, душить изнутри. Даже если правда эта не истинна. Это было тяжело. Когда всё началось, я испытывал настоящий ужас. Это сущий кошмар, не иначе. Сирены выли на улице, крики людей прерывались грохотом и стрельбой. Машины сигналили, пытаясь проехать; вокруг царил хаос. Толпа кричала, пытаясь прорваться вперёд: одни давили других в панике, лишь бы выбраться отсюда. Крики, плач, сирена, вой. Крики, плач, сирена, вой. Крики, плач.. Окна моей квартиры дрожали, тряслись дверцы шкафов и комодов, и маленькие волны виднелись в воде из кружки. Я не понимал, что происходит, а узнать не получалась – связь не работала. Моё сердце судорожно сжималось, пока я пытался понять,что мне делать. Шум улицы меня давно оглушил – я слышал лишь звон в ушах. И сквозь эту завесу до меня дошёл ужасной силы грохот. Земла содрогнулась. Начался самый настоящий апокалипсис. Да я эти дни просто бы не пережил, если бы моих друзей не было рядом. Пожалуй, они – единственное, что держало меня на плаву. Видеть знакомые лица, целые и невредимые в этом ужасе было так утешительно. И у меня был мотив стараться изо всех сил, чтобы позаботиться о каждом. А сейчас? Что мне делать сейчас, когда живительный луч солнца пропал?

***

В душе была истерика, но внешне я лишь мелко трясся, роняя слезы на парту. Моё лицо было скорчено в гримасе отчаяния, но я всё ещё был тих. Ещё одна причина, почему я всё-таки решил оглядеть школу - необходимость побыть одному. Я не стеснялся своих чувств, но и не собирался показывать их Джону потому, что между нами не было доверительных отношений. Умом я понимал, что он не сделал что-то, чтобы вызвать такое недоверие, а наоборот, постоянно мне как-либо помогал и шёл навстречу. Совру, если скажу, что рядом с ним мне легче не становится. Живая компания волей-неволей, но тянула к себе. Наверное, это влияние апокалипсиса: после него ты либо слишком в людях нуждаешься, либо полностью от них отстраняешься. То, что я испытываю – не слабость, но я всё ещё не собираюсь откровенничать с кем-то посторонним. Тем более, что он, похоже, сильно недоволен мной. Я не могу прочесть его эмоции, но я слышу те вздохи, что вызывает мое сопротивление. Джон сильно устал, и я не могу не чувствовать часть своей вины в этом. Моя "слабость" – совершенно не то, что ему сейчас нужно. Пусть отдохнёт от меня. Мне тоже нужен перерыв. Это больно. И я сейчас не говорю про душевное состояние, нет. Мне физически больно. Глаза красные от слёз, а они все катятся и катятся по красным щекам. Я чувствую привкус соли во рту, после тру глаза нервно трясущейся рукой. Я чувствую, как становятся кристалликами эти слезы. Они замерзают в моих глазах. Глаза саднит сильнее, я пытаюсь проморгаться и тру глаза вновь. Мелкие крупицы льда царапают мои глазницы. Я поспешно возвращаю очки на место. Чёртов холод. У меня даже нет сил злиться на него, и всё, что я могу дать сделать – это позволить своим плечам опуститься в бессилии. Это было словно навождение, прошедшее также внезапно, как и появилось. Немного дизорентировано я огляделся кругом, прежде чем тихо выдохнул, натягивая шарф повыше. Не то чтобы стало легче. Скорее, просто напряжение ушло, когда я потратил столько своих сил. Не знаю, сколько времени прошло. В любом случае, мне стоит вернуться. Когда я заходил сюда, мои ноги словно налились свинцом и не поднимались. Шаги давались с трудом, а сердце беспокойно дрожало в груди. Однако, покинуть это место было.. легко. Я оглядел знакомый кабинет, скорбь кольнула мою душу, но я спокойно вышел из него, почти не чувствуя угрызения совести. Увидел знакомое мне место.. то, что помогло мне стать собой.. Кажется, было ещё кое-что, из-за чего я решился побродить кругом. Это напомнило мне о том, что я потерял. Но и о том, что я получил. То, что было раньше и даже может быть сейчас. Похоже, где-то глубоко в душе, спрятавшись за тоску и страх, появился маленький стебелёк.. Надежды?.. Может быть, мне стоит отдаться всему миру, чтобы попытаться вернуть потерянное. И сохранить в себе те крупицы мирной жизни, что всё ещё жили во мне.

***

Учительница начальных классов никогда не унывала. Она была для меня примером того человека, который мог, несмотря на трудности, идти вперёд и только вперёд. Она была супергероем детства: добрая, веселая, постоянно помогающая всем. Пример для подражания. Пример того, что сдаваться не надо. Что надо помогать другим. Я устал. Но воспоминание о ней слегка меня приободрили. В коридорах эхом отдавались торопливые шаги. Я повернулся, и взглядом проследил за Джоном, сбегающим с лестницы. Он поднял неживой взгляд маски на меня, прежде чем перескочить несколько последних ступенек и броситься в мою сторону. Я невольно замялся, не понимая, почему он так спешит. Он старался не шуметь, но в то же время так суетился. Но его тело расслабилось, когда он подошёл ко мне ближе. Из-под его маски я слышал слегка сбившееся дыхание. – Джон, – мой голос был слегка осипшим. Я хотел было прокашляться и заговорить, но его рука внезапно схватила меня за плечо, сжимая. У меня появилось нехорошее предчувствие. – Здесь кто-то есть. Пойдём отсюда, – негромко отвечает он мне, прежде чем потянуть рукав на себя, собираясь вести меня, как какую-то собачонку. Я выдергиваю руку из его хватки, а мои брови сводятся к переносице. Зябкая толика страха прошлась по моему позвоночнику. – Ты думаешь, это.. Они? – едва слышен мой голос. Вся моя уверенность кончается от воспоминаний. Всё ещё слишком свежо. Джон покачал головой. – Нет. Это место и так разрушено, да и вряд ли бы нашлось что-то полезное для них. Не думаю, что таких привлекают учебники и тетрадки. – он оборачивается, когда идёт вперёд, и останавливается, видя, что я не двигаюсь.– Но нам не стоит пересекаться с кем-то, даже безобидным. Группа, одиночка – в любом случае, может быть опасно. Идём. Я сделал было шаг, но замер. Недавние мысли вновь посетили меня. – Джон, – мой голос невольно дрогнул. Я сам не мог поверить в то, какие мысли я сейчас озвучиваю. Это было безрассудно. – Может, стоит проверить? Он даже не двигается, но смотрит точно на меня. Мне не нужно знать, о чем он думает – в воздухе и так витает невысказанное "ты идиот?". Я сам так думал. Но в то же время и был несогласен с его драматичной реакцией – принципы, когда-то чистые и невинные, ужесточились, однако не изменились. Я всё ещё считаю, что не нужно бросать других в беде. – Вдруг им нужна помощь? – спрашиваю я, не требуя ответа. Я сам был неуверен в собственных словах, как бы не пытался убедить себя в обратном. Не наступаю ли я на те же грабли? Джон выпрямился, поворачиваясь ко мне. ..Мне стало немного не по себе. – Как ты вообще узнал, что кто-то здесь есть? – спрашиваю я через некоторое время. Голос уже звучит менее уверенно - я не хочу идти и проверять. Но в то же время я не хочу предавать свои принципы - я должен оставаться человечным. А даже крохотная доля доброты может распространиться быстрее любого вируса. Хотя, поможет ли это сейчас? – Отпечаток на стекле. Не твой, – голос Джона звучал раздражённо, а он сам поднял руку к лицу, желая потереть переносицу. Пальцы уткнулись в очки, и он со вздохом опустил ладонь. – Нет. Мы берём и уходим. Через силу я с ним не согласился. – Давай хотя бы просто посмотрим. Вдруг, это знакомая мне группа? Или ребенок заблудился? Или брат ищет сестру? Джон, – мой голос постыдно дрогнул на последнем слове. Отойти так быстро от плача не удалось, и я испугался, что выдал себя прямо сейчас. – Пожалуйста. Чужие плечи напряглись, а его голова склонилась, но Джон всё ещё смотрел прямо на меня. По коже невольно прошлись мурашки – даже сквозь тёмное стекло очков передавалась его злость. –и"Брат ищет сестру"? Ты сейчас давишь на жалость? Думаешь, на мне сработает грязный ход?

***

Сработал. Мне нет дело до того, почему именно Джон согласился со мной. Схожесть наших принципов, жалость или насмешка - мне не интересно, свойственно ему такое или нет. Он уже шел мне на уступки до этого, и невольно я начинаю чувствовать власть над ним. Я качаю головой, отгоняя эти мысли. Сердце взволнованно стучит в груди, когда мы идём вниз. Джон идёт впереди, оглядывая пространство вокруг, а я – следом за ним. На одно мгновение я даже чувствую себя, как прежде. Ощущаю, что ещё не всё потеряно. Да даже мысли о них не вызывают столько горечи, как раньше. Во мне словно появляется решимость, с которой я простился после их смерти. Резкий контраст эмоций немного выбивает меня из колеи, но лишь на миг. Почти сразу я состредотачиваюсь на Джоне, чтобы не пропадать из реальности. Он осторожно шагает впереди, ступая едва слышно по дряхлому полу. Перегнать себя не даёт – грубо толкает назад при любой попытке. Мы останавливаемся у стены, и он выглядывается за угол. В прошлый раз я по такой же глупости сгубил их всех. Идея перестаëт мне казаться хорошей в одно мгновение, и меня прошибает холодным потом. Я, видимо, совсем сошёл с ума, раз предложил такое! Даже если в глубине души живёт надежда на человечество, разве опыт уже не показал, что верить людям нельзя? Но, в то же время, были и те люди, которые меня не предавали. Разве это не доказательство, что нужно верить в лучшее?.. А вдруг Джон пострадает? Пострадает из-за меня? Я прогоняю сомнения из своей груди, когда его плечи внезапно расслабляются. Побыв рядом с ним немного, я стал куда лучше читать его по движениям и жестам. – Просто труп. Зря напугал тебя, – выдыхает Джон, после чего разворачивается, намереваясь пройти мимо меня. – Но лучше уйдем. Возможно, это просто один из немногих. Странное чувство заполняет меня. Перед глазами сразу встаёт картина тела, в котором извивались червяки. Но смущает меня немного другое. – Труп? Ты уверен? Может, ему или ей помощь нужна? – сделать и шагу мне вновь не дают. Джон держит меня несколько секунд, прежде чем раздражённо выдыхает. Нарочно громко, чтобы пристыдить меня. – Я проверю. А ты стой здесь, и в случае чего - беги. – он нехотя выходит из-за угла, а я не слушаю его. Иду за ним спустя всего несколько секунд, и уже издалека вижу лежащего на полу человека. Женщина, кажется, средних лет. Джон недовольно бурчит на меня, но я его не слушаю, пока мы приближаемся к женщине. Я замер. Джон присел возле нее, ощупывая пульс на шее. Он проверил её дыхание и посвятил фонариком в глаза. А я стоял, и те последние крупицы детского счастья были уничтожаны картиной, расстилавшейся передо мной прямо сейчас. Женщину я узнал легко – она и была той учительницей начальных классов. Та, что научила меня поступать правильно, по-хорошему с другими. Та, что учила никогда не сдаваться. Прямо сейчас она лежала мертвой. Она сдалась, а вместе с этим разрушались и последние частички меня. Я не почувствовал тоску, видя её труп. Мне не стало плохо от осознания того, что случилось. Мои плечи смиренно опустились, а в голове был лишь один вопрос: Зачем всё это? Неужели я действительно думаю, что есть выход? Что есть будущее? Что я вообще хочу делать? Нет, мне нельзя впадать в хандру. Только не снова. Есть люди, ради которых стоит жить и бороться. Стоит жить ради благих принципов...

***

Да что я себе вру. Я способен жить, лишь как симбиоз - жить с кем-то, кто будет для меня центром мира, чтобы наши жизни зависели друг от друга. Глобальные проблемы – их я готов решать лишь ради своего носителя, но что мне делать, если я один? Если мне больше некому довериться? Не смогу. Не смогу помочь и другим, пока не помогу себе. Как это, однако, эгоистично. Меня словно окунули с головой в холодную воду, заставляя меня задыхаться. Хотя, нет. Окунули меня туда уже давно, и лишь сейчас вытащили на поверхность. Реальность настигла меня. Росточек надежды был срублен под корень. Я обречëн.

***

Меня Лололошка напрягал. Возможно, даже немного пугал. Конечно, я понимал, что найти здравомыслящего человека в условиях постапокалипсиса равносильно прыгнуть с верхушки Эвереста в Индийский океан, да я и сам не то чтобы был психически и эмоционально стабилен. Но всё же я не мог не надеяться в глубине души, что Лололошка будет спокойным. Он довольно спокойный. Но он всё ещё и сумасшедший, как и я. Только вот я могу проконтролировать себя и проследить все ухудшения. А с ним же всё было не в порядке. Его хандра и апатия, меланхолия, и частично циклотомия.. Я не знаю, что с ним случилось. Есть предположения, и я уверен, что они правдивы на восемьдесят процентов. Но они всё ещё не факты, и узнавать о правде я не собираюсь. Чувство жалости, которое я питаю к нему, начинает раздражать. То позорное желание поговорить по душам, возникающее редкими моментами, те уступки, которые я делаю ему... Это всё просто выматывает меня. Двое психически нестабильных мужчин - совершенно не то, что может начать решать проблемы. И если у меня хоть как-то, но получается притупить собственные мысли, то у Лололошки.. Был тяжёлый случай. Я знаю о том, как важно потосковать бывает иногда. И я не обвиняю Лололошку в этом желании – сам хочу отдаться эмоциям, да только в прошлый раз это ничем хорошим не закончилось. Сейчас на хандру просто нет времени. Но я всё ещё не могу ничего сказать Лололошке, когда вижу его смиренную позу. Я не могу отказать, когда он просит похоронить эту женщину. – Похоронить? – устало вздыхаю. Как я мог забыть, что с людьми так тяжело? – Землю не вскопать. – Тогда просто в снегу, – он просит меня таким слабым голосом, что сил отказать я не нахожу. Я даже не могу подумать о себе, ведь все мысли заняты Лололошкой. Слабость вновь накрыла меня, словно и не было того получасового отдыха. Я никак не мог помочь Лололошке, потому что понимал, что нет того лекарства, что излечит от душевных травм. Что нет тех слов, которые облегчат ношу. Беспомощность чувствовать было больно. Пустота. Я был полон ею, пока вёл его сквозь сугробы и груды камней. Где-то стояла поломанная машина, многие окна в домах были разбиты и излучали темноту. Но я даже не знал, что и думать. За что вообще бороться? Есть ли в этом смысл? Эти попытки выглядят жалко и глупо. Хоть разум и не покинул меня, но эти мысли все равно проскользнули в голове, заставляя сердце невольно сжаться. Я перестал об этом думать, пока мы шли до одной из моих баз.

***

Я аккуратно сложил полотенце, прежде чем протянуть его Лололошке. – Воды мало. Она не особо тёплая, так что понежиться не получится. Мойся сверху вниз, старайся сразу вытираться полотенцем и надевать одежду. Аккуратнее с раной; после душа я её перевяжу. Лололошка отрешённо кивнул, прежде чем взять протянутую вещь и направиться в сторону импровизированной душевой. Я выдохнул. Кажется, его дисфорическое настроение передалось и мне. Хотя, наверное, оно просто перестало скрываться в глубине сознания, и всё это время я чувствовал себя никаким. Пора взять всё в свои руки. Взять ведущую роль. Какая глупость, что Лололошка был лидером своей группы – он был сломанным и мягкотелым, а разумность так часто покидала его, что это было либо враньё, либо последствия его беды куда хуже, чем я думал. Хотя, судить его я не мог. Сам обладал таким грешком, да и вряд ли в мире будет хоть один человек, который не изменился после случившейся катастрофы. В любом случае, мне нужно его успокоить. Хотя, этого я сделать не смогу. Придется его только угомонить. ..Мне не нравились свои же мысли. Не думаю, что дело в привязанности – скорее, я тоже загонялся в своих проблемах, но смог логически думать при этом. В любом случае, моя мягкотелость к нему и жалостливость были явно не тем, что полезно сейчас. Я был в большом смятении. Мои мысли никак не покидала та растерянность, что появляется, когда ты не знаешь, как подойти к человеку. Та, когда ты не хочешь его обидеть, но в то же время у тебя словно и нет выбора, кроме этого. Я довольно беспомощен в утешении. Особенно, если дело касается фактически незнакомцев. Эта мысль кольнула мне сердце, и из него откликнулось чувство вины. Я закусил губу, раздумывая обо всём и пытаясь найти для всего решение. Я подготовил свежие, чистые бинты, откопал несколько других медикаментов, когда слабый звук идущей воды оборвался. Лололошка вернулся, дрожа от холода. Одежда мгновенно не могла помочь, и единственное, что остаётся делать пареньку – терпеть. С кончиков волос срывались капельки воды, и я закатил глаза, просто надеясь, что этот дурак не окалеет. По крайней мере, он додумался всё же продолжать вытирать свои длинные лохмотья, а не студить голову. Посадив его на скамейку, я присел перед ним, осторожно стягивая окровавленные, намокшие бинты с его бедра. Рана заживала, на удивление, хорошо, несмотря на неблагоприятные условия и антисанитарию. Мы молчим, пока я обвязываю его ногу другим бинтом. Однако, тихо не было – тишину разбавляло его тяжёлое, постоянно скрывающееся дыхание. – Дыши носом, – бросил я ему, даже не глядя. Завязав узел, я поднялся на ноги, но вместо того, чтобы уйти, сел рядом с Лололошкой. Сложив руки на коленях, я негромко заговорил. – Знаешь, фраза о том, что "время лечит" - бред полный. Он слегка качнулся, но не взглянул на меня. Я продолжил. – Сколько бы времени не прошло, тебе не станет легче от случившегося. Это всё ещё будет приносить боль, это всё ещё будет тебя волновать. А знаешь, почему со временем тебе кажется, что становится легче? Я слегка ткнул его плечом в плечо, чтобы он обратил на меня внимания. Точнее, на мои руки, которые я поднял друг на против друга, образовывая "стеночки". – Это похоже на устройство коробки. Когда происходит травмирующее событие, в этой коробке появляется мяч, который бесконечно бьётся о её стенки. Когда он ударяет по ним, тебе больно. Вначале коробка очень узкая, и такие удары происходят чаще. Но ежедневно она расширяется. Я отодвинул руки друг от друга, показывая. – Удары происходят реже. Но они не теряют своей силы. Тебе не становится легче со временем. Просто ты реже начинаешь вспоминать о травмирующем, и часто просто уже привыкаешь к той боли, что чувствуешься при этом. Тебя не отпустит, сколько бы ты не сидел на одном месте. Лололошка смотрел на мои руки, все ещё не поднимая взгляда и не произнося ни слова. Я хотел сказать последнее "хватит жалеть себя", но слова так и застряли в горле. Вспомнились его печальные, жалкие глаза, и мне стало не по себе. – ..У нас нет времени ждать, когда коробочка расширится,– мой тон звучал почти что мягко. – Нравится тебе или нет, но нужно идти дальше, даже если это дальше - неизвестно и непонятно. Я поднялся и направился в душ, чтобы, наконец, избавиться от липкости на теле. Мягкие ворсы полотенца казались ужасно твёрдыми, когда я притронулся к ним. Невольно я подумал о том, что это довольно эгоистично - говорить такие слова ему и не соблюдать их самому.