Виноватыми можно сделать всех

Всё то, что я хотел сказать, замирает у меня на языке, когда я впервые вижу его взгляд. Кажется, это зашуганный зверь, испуганная лань сейчас глядит на меня, пока пятится назад. Мне становится не по себе. Я вижу, как мечутся по моему лицу чужие глаза, как дрожит его тело, как он не может признать меня. Он смотрит на меня, как на врага. Кусаю свои губы, когда знакомое чувство появляется в груди. Я знаю, что виноват. Не смотри на меня так. Ну пожалуйста. Лишь большой опыт и сильное самообладание не даёт моим рукам дрожать, когда я плавно поднимаю их вверх. Он смотрит на меня, и я вижу, как быстро вздымается его грудь. Он боится меня. Я слегка съëживаюсь, чувствуя, как сильно это давит на меня. Но мой голос звучит как обычно: – Эй-эй, полегче, молодой! – под моей кожей ползут мурашки, когда я вижу, как он оглядывается по сторонам. Как он не может связать такой живой голос со мной? Мое сердце пропускает болезненный удар. Неприятно. Заслужено. Но все ещё неприятно. Я знаю, что одежда скрывает меня сильно, что моего лица не видно даже чуть-чуть – но неужели он не видит во мне человека? Хотя, я сам его не вижу. Мне жаль. Мои движения плавные и осторожные. Я всем видом пытаюсь показать, что помогаю, но зрачки мечутся по мне с подозрением. Неверием. И недоверием. Мое беспечное поведение и шутливый тон не помогают. Мои действия не являются для него достаточным поводом, чтобы довериться, и на мгновение мне кажется, что он узнал меня. Его хмурый взгляд пытается остановиться на моём лице, но он видит лишь маску и ничего более. Ему некомфортно. Мне тоже. Я знаю, что он не смог узнать меня. Возможно, он даже не знает обо мне, но эта мысль невольно вцепляется в меня орлиными когтями.

***

Я этого юношу боюсь. Но не потому, что он может как-то навредить, что может что-то сделать. Мне страшно от того, как потеряно он выглядит. Как его с трудом держат собственные ноги. Как он смотрит на меня. Не смотри так. Зачем я тащу его с собой? Не стоило этого делать. Это было плохой идеей. Нужно было выбраться как-то в одиночку. Мне тяжело стоять на месте, и я рад возможности бродить по комнате, пока ищу одежду. Путаюсь немного в словах. Куртка, плащ, очки... Он не видит моего облегчения, не слышит тихого выдоха, а я просто рад тому, что больше не вижу его глаз. Я словно сбежал от преследования, из-за чего мои плечи расслабленно опускаются. Думать становится намного легче. Я перебираю вещи в сумке, а его предложения эхом звучат в моей голове. Я не был осведомлён положением ОПСВ, не знал, кто туда входил и что они распались. Не то чтобы я не мог этого узнать. Но я не мог. Мои вопросы сыпятся на паренька один за другим. Он отвечает, хотя я вижу, как неохото ему этого делать. Его рассказ немного сбивчив, он путается в словах и определениях, а некоторых деталей не знает совсем. Мне не нужна точная информация, чтобы придумать план действий. Я раскрываю карту, оглядываю город, и запоминаю расположение некоторых объектов, когда Лололошка подходит ближе. – Твоя идея была бы бесполезной, – моя рука взметается верх, а я выпрямляюсь. Он вздрагивает и отходит на несколько шагов назад, и я внутренне вздыхаю. Движения становятся плавнее, но тон моего голоса нахальней, – если бы я не обладал знаниями в радиотехнике и радиоэлектронике. Внимание Лололошки приковывается ко мне. – Так.. Ты сможешь передать сообщение? – голос пропитан неуверенностью, когда он задаёт мне этот вопрос. Толика надежды, промелькнувшая в его словах, заставляет меня невольно поëжиться. – ..Не могу обещать, – я не могу дать сразу утвердительный совет. Мои знания, мои силы велики, но я не знаю, хватит ли их для этого. – Я раньше не оставлял сообщения на радиоканалах. Но с теорией я тесно знаком. Нет смысла гадать. Нам лучше быстрее двинуться в путь, потому что дорога до ближайшей станции не близкая. На самом деле, это так странно. То, что я не уверен в себе. И так странно, что я готов подставить под угрозу собственную жизнь ради других. Не то чтобы я не хочу им помогать, просто это не мое - организовывать спасательный кружок, стараться помочь всем, рискуя сам. Я знаю, что спасти всех невозможно, как бы неприятно это ни было признавать. И если со мной что-то случится, я не уверен, что в городе сможет найтись ещё один учёный, способный открыть запасной выход к мосту. Да о нем, кажется, вообще никто не знает. Но знаю я. На самом деле я рад тому, что у Лололошки оказался синдром спасателя, травма или другая причина, по которой он внезапно вспомнил о других. Не хочу лгать – главной причиной, по которой я не мог искать других выживших, пытаться помочь им, был мой страх, а не рациональный рассчет или разумность. Тем более, я знаю, что единственная ценность моей жизни в знаниях о выходе. Иначе я не был бы жив. И я прогибаюсь под его несильным порывом спасти других. Он явно не поймёт моего решения, но и я не собираюсь ему всё объяснять. Мне хочется искупить свой грех, но в нём признаваться не хочется. Было стыдно. Больно. Я на мгновение останавливаюсь, опираясь руками о стол. В висках начинает пульсирвать слабая боль от потока мыслей. Я понимаю всё, что происходит вокруг. Но себя в последнее время понимать перестал. Иногда я даже не знаю, что делать. Я стал неуверен в себе. – Эй,– оправдываюсь перед собой тем, что это благоразумный вопрос, а не хрупкая причина остаться подольше в безопасном для меня месте. – Ты что-нибудь умеешь? Снова этот насмешливый тон. Я не веду себя так намеренно. Просто по-другому я не могу. Не умею. Не знаю. Лололошка поворачивает ко мне своё лицо, и его губы поджимаются. У меня нет ещё одной маски, и я не могу ему ничего не предложить, хотя мысль отдавать свою и проскальзывает в моей голове. – Я..– его тон неуверенный. Он словно не знает, что сказать, или не знает, стоит ли мне говорить. Невольно мои зубы снова кусают губы. Это немного раздражает, хотя я понимаю, что ему нужно время. Он замолкает, и из меня бессознательно вырывается вздох. – Я, – моя рука ложится на грудь, где спрятано сердце,– медик, физик, химик, – я не рассказываю ему обо всех своих достижениях, обо всех образованиях. В голове скользит мысль, что он может узнать. Вторая рука вытягивается вперёд, указывая на парня. – Ты? Он хмурится, это видно даже под очками. Ему не очень нравится моё поведение. Наверное, ему не нравится то, что я обращаюсь с ним, как с испуганным зверьком. Но дурак сам виноват - не делай я этого, он бы дрожал, как банный лист. Лололошка поглаживает своё плечо. – Фотограф, – вяло отвечает он мне. Разочарования, мелькнувшего на моем лице, Лололошка не видит. Но затянувшееся молчание даёт ему понять, что что-то не так, и он поспешно добавляет. – Я ещё группу вёл. Но.. она.. Качаю головой, прерывая его. – Что ж, мы будем полезны друг другу, – тяну я. – Если что, съедим твою руку. Лололошка хмурится ещё сильнее, и его плечи напрягаются. Я из меня вырывается негромкий, недолгий смех. Мне сейчас не весело, и я даже не понимаю, над чем смеюсь. Снаружи темнеет, что может сыграть нам на руку. Правда, частично. Ночью меньше вероятность того, что наши недавние знакомые объявятся и начнут погоню. Но ночью также и холоднее, хотя, казалось бы, куда ещё. Я смотрю на Лололошку, и знакомое чувство неприятно чешется под кожей. Он одет не так тепло, как я, но и предложить ему другую одежду я не могу. Такими темпами он может себе и отморозить что-нибудь. Я бы посоветовал ему побольше двигаться, но.. тогда энергия будет больше тратиться, а для её восполнения нужна еда.. а еду так сложно найти, тем более, для двух взрослых парней...

***

Я хотел было извиниться перед Лололошкой, но не стал. Он вряд ли поймет, а объяснять... Я поправляю свой шарф. – Итак, – мой голос разрывает уличную тишину. – идёшь точно за мной. Если не успеваешь - говори. Если что-то нужно будет - говори. Если увидишь намёки на какие-нибудь магазины, интересные вещи или людей - тоже говори. И, предвещая твой вопрос - да, идти долго. Я не посмотрел на Лололошку, когда двинулся вперёд. Он ничего не сказал, но пошёл следом. Я знаю эту территорию. Не потому, что я жил здесь раньше, нет - город изменился до неузнаваемости, и лишь местами я мог узнать прежние постройки. Я живу здесь сейчас. Я запомнил, куда нужно ступать и где лучше пройти, из-за чего мог бы ходить здесь с закрытыми глазами. Лололошка ничего не говорил. Но я чувствовал, как он прожигал мою спину своим взглядом. Чувствовал, как растёт его подозрение ко мне. Я не сказал что-нибудь, что могло развеять его опасения. Врать не буду. Я стараюсь не думать о том, как убедить Лололошку, что не собираюсь ему вредить. В любом случае, у него нет другого выбора, кроме как пойти за мной, если он только не хочет покончить со своей жизнью. Моя голова заполнена мыслями о плане, но плохие от этого не уходят. Я веду нас путём, где не нужно куда-либо залезать. У Лололошки была прострелена нога, и лучше не тревожить ее лишний раз. Кажется, над нами сгущаются сумерки - из-за плотной завесы из пыли определить время точно не получалось, лишь смену дня и ночи. Мне тоже становится холодно, и я оборачиваюсь назад, глядя на своего спутника. Хоть Лололошка и пытается скрыть нижнюю часть лица под шарфом, я всё равно вижу его покрасневшие от холода щёки. Из раскусанной губы течёт капля крови, я слизываю её и чувствую металлический привкус. Но я не предлагаю остановится, раз он пока что не жалуется. От пустующего желудка у меня болит живот. Я могу потерпеть это ещё немного, но не уверен, как дела обстоят у Лололошки. Я осторожно переступаю через груду камней, после чего поворачиваюсь к нему. – Когда ты ел последний раз? – от долгого молчания мой голос слегка охрип. Лололошка останавливается, и почему-то мне кажется, что не стоило задавать этот вопрос. – ..Несколько часов назад, – я не знаю, почему он звучит так виновато, так пристыженно. Возможно, он мне врёт, но узнать я этого всё равно не смогу, так что могу лишь довериться его словам. Киваю, мысленно прикидывая. – У меня с собой ничего нет. Мы сейчас осмотрим несколько зданий и, если что-нибудь найдем, съедим через пару дней. Ладно? Ответа не следует. Наступает ночь, когда наш осмотр заканчивается. Лололошка приходит ко мне с пустыми руками. У меня тоже ничего нет. Вздыхаю. В моих мыслях скользит идея о том, что, быть может, он что-то всё-таки нашёл, но просто не стал делиться. Он точно думает так же. От этой мысли из меня вырывается тихий смешок. И дня не прошло, как у нас начали возникать конфликты, хоть и мысленные, по поводу еды. Забавно, что еды даже не было. Дальше мы идём, не останавливаясь. Мне не даёт покоя то, что Лололошка ни на что не жалуется, не просит остановиться, но не потому, что я так сильно волнуюсь о нём, а потому, что не могу поверить, как в таких условиях всё ещё остались такие люди. Дурак самоотверженный, не более. Я уверен, что причина, по которой он старается не прекращать путь, заключается в желании поскорее дойти и помочь другим. Смешно и жалко. Одежда не особо спасает от холода. По крайней мере, длительное нахождение на нем уже начинает ощущаться. Я бросаю взгляд назад и закатываю глаза, когда вижу, как начинает отставать мой спутник, однако продолжает молчать и не жаловаться. Я осторожно ступаю по скользкой тропе, когда слышу негромкий вскрик. Обернувшись, Лололошку на дороге я не замечаю. Но довольно быстро нахожу его в куче грязного снега, в который он, поскользнувшись, свалился. Он мотает головой, приподнимаясь на руках, и часть его оказывается покрыта липким снегом. Я поморщился. Не прошло и дня, как он испачкал мои вещи. – Ты давно спал, мутировавший Олаф? – я протягиваю руку, помогая ему подняться. Он меня не благодарит, стряхивая грязных снег с одежды. Но по наклону его головы мне становится понятно, что он смущён этой ситуацией. – Вчера, – слышу я его негромкий ответ и поджимаю губы. В городе было несколько мест, которые я оборудовал под себя, в них были некоторые вещи и, что самое главное, в них было теплее. Но рядом ничего подобного не было, и я скрестил руки на груди. Я сам сегодня уже спал, и мог бы спокойно пройти ещё пару километров. Но Лололошку тащить за собой не стоило – он же просто сдохнет по пути от изнеможения и холода. Искать нового партнёра себе не хотелось. Тем более, не хотелось, чтобы он тоже умер по моей вине. – Через пару минут выйдем в более заваленную часть города. Там осмотримся и найдем, где можно остановиться. Я хочу уже начать идти, но Лололошка тормозит меня, хватая за плечо. – Давай ещё хотя бы час походим. Я не устал, правда, – его голос был пропитан усталостью. Я скидываю его ладонь с плеча, и, хоть он не видит через маску мое недовольное лицо, он явно может почувствовать моё раздражение. – Нет, – возможно, Лололошка такой наглый из-за того, что я так быстро согласился на его прошлое сопротивление. Но это была совершенно другая ситуация - я сам хотел этого, мне необходимо попытаться помочь другим. Я жертвую, но обдуманно и рассудительно. А он? Идиот с синдромом спасателя. Рациональность ему не знакома. – Да, – звучит он на удивление твёрдо. И, подтверждая свои слова, он обходит меня и вновь спотыкается от усталости, после чего скатывается в ложбинку. Я нарочно громко вздыхаю, после чего медленно хлопаю в ладоши. – Молодец, красавчик. Покорил своей красотой всех. Даже себя. Я вновь вздыхаю, после чего осторожно начинаю спускаться вниз, чтобы помочь этой неряхе, что пытается подняться. Лололошка вскакивает передо мной, и я едва не врезаюсь в его спину. Брови сводятся к переносице, и с недовольством в голосе я спрашиваю: – Эй, что такое? Лололошке не двигается и не отвечает. Я хмурюсь сильнее, после чего обхожу его, останавливаясь рядом. Неприятный знакомый запах доносится до меня. Я прикусываю язык и морщусь. Перед нами лежит чье-то тело, и через редкие открытые участки можно было увидеть кожу, пожираемую червяками. Их было не так много, но они жались друг к другу в кучу, и их маленькие тела с трудом извивались на холоде. Тело было покрыто снегом, однако сейчас часть него была разметана. Я отворачиваю голову и прикрываю глаза, молча прося прощения. Противно. Мне становится не по себе, и я слегка съеживаюсь от мысли, что Лололошка только что упал на это. Я смотрю на парня и замечаю, как задышал он чаще. – Что с ним?– задаёт он невероятно глупый вопрос, оглядываясь сначала на меня, а потом на тело. – Умер от радиации, и теперь радиоактивные личинки пришли полакомиться дозой урана, – я хватаюсь за его запястье и тяну на себя, но Лололошка не сдвигается с места. Он переводит на меня свой взгляд, и я вижу, как поднимаются его брови. – Шутка. Мы не в эпицентре ударов ядерного оружия, здесь нет радиации. Сдох от голода или холода наверное, вот и всё. Ты что, трупов никогда не видел? Лололошка поджимает губы, делая шаг, чтобы уйти, но вновь останавливается. – Они выглядели не так..– слышу я его неуверенный голос, ломающийся на последнем слове. Я вздыхаю, но не даю себе утащить Лололошку силой, как бы не хотелось мне этого. – Этот просто успел начать разлагаться, да чудом выжившие некрофаги смогли найти его. Что, хочется отведать природного белка́? Или присоединиться к ним? – в тоне моего голоса уже слышно раздражение. Лололошка переводит на меня взгляд, после чего его плечи обессиленно опускаются. Мне даже становится жалко его. Я вздыхаю. – Пойдем, найдём место, чтобы отдохнуть, – говорю я уже более спокойно. Лололошка сдается и идёт за мной, и наверху я отпускаю его запястье. – Лучше всего подойдёт какое-нибудь подвальное помещение. Если оно будет в многоквартирном доме, можно будет поискать что-нибудь полезное в квартирах. Если, конечно, там что-то осталось. Я слышу негромкий согласный звук. Наверное, его будет лучше оставить отдыхать, а самому всё осмотреть. Я не просто так привел нас именно сюда - тут повсюду была разруха. Хоть проходить и стало сложнее, но, надеюсь, рану Лололошки это не открыло. Здесь так же реже встречались другие люди. Ну, определенный тип людей. То тело подтвердило это мне ещё раз. На улице темно. На самом деле, между днём и ночью не такая большая разница, и иногда лишь увеличившийся холод может подсказать о том, что прошли сутки. Темнота не доставляет так много дискомфорта, потому что мы оба уже давно привыкли к ней – завеса пылевых облаков не даёт лучам солнца пробиться к земле, хотя я не уверен, что был бы рад сейчас увидеть солнце. Под рукавом неприятно зачесался участок кожи. Один раз я.. забылся. И теперь имею на себе постоянное напоминание своей глупости. Вспоминая о собственных ранах, на ум приходят и чужие. Я оглядываюсь на Лололошку, сидящего в уголке. Встаю и подхожу ближе. – Я хочу твою рану проверить, – объясняю, когда Лололошка начинает пятиться от меня. Я чувствую себя выжатым. Я не устал от долгой дороги, от бега по квартирам, от холода, нет. Я даже не уверен, почему я так себя чувствую. Возможно, это передалось от Лололошки. Он выглядит таким кислым, что на языке чувствуется горечь. – Джон, – он обращается ко мне, пока я проверяю его рану и начинаю перевязку. Я мычу в знак того, что слушаю, но не поднимаю головы. – ты сказал, что то тело уже успело начать разлагаться... Я просто сейчас подумал о том, что я действительно не видел трупы. В том плане, что если они не только что умерли.. передо мной... Лололошка шипит и осекается, когда я затягиваю повязку. Должен отметить, что после этого на душе стало легче. Я не был тем, кто любит заботиться о совершенно незнакомых мне людях, но.. То ли из-за того, что я не общался с людьми долгое время, то ли из-за того, что я так давно не заботился о ней, сейчас мне очень хотелось как-либо позаботиться о Лололошке, и сердце начинает успокаиваться, когда я вижу, что он в порядке. Думаю, это обе причины. Хотя, возможно, я ещё хочу утешить себя знакомыми действиями, и когда мои руки перевязывают его рану, я словно забочусь не о нём... А о ней. Тоска и сожаление сжимают моё сердце. Мне жаль. Я понимаю, что именно Лололошка хотел у меня спросить, и отвечаю быстрее, прежде чем снова слышу его измученный голос. – Помнишь наших старых знакомых? – мой тон легкомысленный, но я уже успел заметить, что держать такой образ мне тяжело. Фальш слышится в моих словах, но я просто не могу вести себя иначе. – Это они разъезжают по городу и таскают себе трупы, чтобы потом полакомиться человеческой плотью, – я фыркаю от неприязни. – В более разрушенные части города они редко ходят, потому что машинам не удаётся проехать, и отсюда они трупы не везут. Ты разве не знал, что они промышляют каннибализмом? Они давно таким занимаются. Скорее всего, когда ещё ОПСВ существовала, они там тоже были. Сейчас они стали более.. известными личностями, потому что стали грабить другие группы, но раз ты был с ними, то должен был знать. Лололошка поджимает губы на мои слова и отворачивает голову. – Я не был с ними. Я.. не знал, – его голова опускается вниз, и в голосе слышна горечь. – Не знал, что они теперь не только грабежом занимаются. Я замираю, сразу понимая, что он имеет в виду. Оу. Я думал о том, что они скоро опустятся и до убийств, но мне казалось, это случится позже. Моя рука немного неловко похлопывает Лололошку по плечу, из-за чего он вздрагивает и сторонится меня. – Мне жаль, – могу только сказать я. Я не ознакомлен полностью с его ситуацией, но знаю, что никакие слова ему не помогут. Лололошка ничего не отвечает, не смотрит на меня и вообще не двигается. Я кусаю губу, отворачивая голову. – Слушай, ты уверен, что стоит идти записывать сообщение?– всё же спрашиваю я через некоторое время. Лололошка поднимает на меня своё лицо. Его брови вначале подлетают вверх, а после сводятся у переносицы. – Конечно. О чем ты говоришь? – даже тон его голоса хмурый. Я неуверенно хочу почесать свой затылок, но мне мешает шапка. Хотелось как-то унять эмоции, однако сделать колесо сейчас я не могу - неудобно. – Я, конечно, не уверен, дойдёт ли это сообщение до этих отморозков или они даже не будут пытаться ловить сигнал.. – начинаю я. – Может, только твои дружки смогут услышать сообщение. Но, может, лучше придумаем что-то другое? Я вижу недопонимание на его лице. – Почему? Ты не сможешь записать сообщение? – Нет, я.. – я останавливаюсь и вздыхаю, выпрямляясь. – Просто.. разве стоит помогать и этим тварям? Они уже опустились до убийств. Они охотятся на других людей, Лололошка. И они убили твою... Лололошка снимает очки, и я замираю. Слова остаются на языке, когда он переводит на меня свой взгляд. Сразу становится не по себе. Я не вижу в его глазах ничего, кроме грусти. Он смотрит на меня и говорит: – Я знаю. Я не могу отвести от него взгляд. – И ты хочешь им всё ещё помочь? – я не могу поверить в это. – Они плохие люди, Лололошка. Он смотрит на меня с хрупкой улыбкой. Мне хочется попятиться назад. – Я знаю. Но они ведь стали такими вынуждено, правда? – он вздыхает, обессиленно откидываясь на стену. Его глаза перестают смотреть на меня, и я невольно выдыхаю. – Та ситуация, в которой оказались все мы... Она такая ужасная и.. сложная. Умирать никто не хочет, а всё вокруг пытается убить тебя. И ты пытаешься, пытаешься выжить любыми способами, даже если они.. не очень хорошие. Я неуверенно киваю, соглашаясь с ним. – То, до чего они опустились, это неправильно, – его голос слегка дрожит. – Но их можно понять. Они хотят жить. Они хотят, чтобы жили их семьи... – Ты их.. прощаешь? – мой голос звучит пусто. Лололошка качает головой. – Я просто думаю, что не нужно нам их судить. Не нужно их оставлять умирать. Я уверен, что много кто не в восторге от своих поступков.. Я слабо киваю. – Они ответят за содеянное. И я к тому, что.. ну.. не стоит винить их во всех бедах и пытаться как-то мстить. Виноватыми можно сделать всех, но можем ли мы быть уверены в том, что они виноваты? Ну, я имею ввиду... Его голос уже начинал затихать, а слова путались. Он сильно устал, но потратил время и силы на то, чтобы попытаться донести до меня свои мысли. Я его остановил. – Хорошо, – я не стал как-либо препираться ещё. Я не совсем его понял, но я не мог просто не принять его политику. – Отдохни, – это единственное, что я сказал, прежде чем развернулся и ушёл. Мысли хаотично проносились в моей голове, и я растерялся, не зная, что и думать. На моей шее словно ослабили петлю, что душила меня. Я просто не мог понять, как существуют такие люди. Почему Лололошка был таким.. добрым? Нет, серьёзно. Я его совсем не могу понять. У этого дурака точно синдром спасателя. Жаль, что я не на рабочем месте, чтобы поставить ему диагноз. Но мысль о том, что всё же есть такие люди.. такой человек, который может не осудить... Мне стало легче.