Дочка

По-настоящему Клавдия Матвеевна забеспокоилась, когда из курятника пропала третья птица подряд. Жаль, знатная была кура, и яйца умудрялась нести съедобные. У какого-то хищника губа не дура. Клавдия Матвеевна взглянула на пучок белых перьев. Знатная была кура… Но ведь времена не самые лёгкие, и, если кто и выжил, кушать хочется. А выжили единицы. Сама Матвеевна к наукам была равнодушна, ровно до тех пор, пока на горизонте не полыхнул гриб взрыва, такой яркий, что затмил собой солнце. Раз и навсегда. С того самого момента небо было затянуто хмурыми пепельными облаками. Где-то неподалеку с треском свалилось еще одно дерево, уставшее бороться за свет. На остатках стволов росли на диво крупные и высокие грибы со шляпками отборного чернично-фиолетового цвета. Казалось, они всю жизнь ждали, когда люди доиграются с природой, дабы вылезти и лично созерцать последствия. Матвеевна открыла курятник. Птицы разделились на тех, кто мутировал, и тех, кто остался а-ля натюрель. Мутировавшие шипели и пушили редкие перья. Взять из-под них яйца было невозможно. Скоро, видно, выведут птенцов. Благо, им радиационные грибы по вкусу. А вот Матвеевну от мраморных яиц подташнивало… И почему же она жива-то осталась? Женщина вышла на (относительно) свежий воздух. Немутантные куры, квохча, понеслись за хозяйкой, прижимаясь к ее ногам. – Куда же я вас дену, сердечные? В дом вас вести, что ли?.. Что тут сказать? Уже через минуту притихшие и довольные куры белыми шарами расселись на печке. И глаза закатили, и закурлыкали. Матвеевна вздохнула и доложила дров в печку. Ночь обещала родиться холодной. Хорошо, что дрова есть. Выйдешь на улицу – а они там и сухие, и лёгкие, только порубить и в дом занести осталось. А с этим у Клавдии Матвеевны проблем не было. Настоящая деревенская баба, кони и горящие избы, естественно, прилагаются. И как раз в эту ночь мужеству Матвеевны было суждено подвергнуться испытанию. Испытание заскреблось в дверь, зловеще урча. Куры всполошились и сжались так, что казалось, сейчас слипнутся, как мороженые пельмени. Взяв наперевес кочергу, Матвеевна открыла дверь и тут же вознесла глаза вверх. Два льдисто-желтых ока висели над ней на высоте как минимум локтя. Стоит, как человек, но совсем не человек. Тварь увидела кочергу и угрожающе зашипела, отогнув длинные, как у зайца, уши. Облизнулась, взглянув на кур, и хотела уже пройти, но Матвеевна перегородила ей дорогу: – Нет уж! Тварь так удивилась, что перестала урчать и с любопытством уставилась на старушку. – Не-ет? – мелодично, но со скрипом извлекло оно из своей глотки, похожей на кошачью. – Нет! Иди жри мутантов, дылда! – Матвеевна толкнула существо в костистую грудь и закрыла дверь. Сползла на пол, вытерла рукавом лоб, словно покрывшийся утренней росой. Что это было? А не привиделось ли? Куры сидели плотно и тихо, словно действительно слиплись. На улице холодало. Да… Не повезет этой… этому… Господи, так ведь она же там замёрзнет! – Рехнулась ты, бабка, – пробурчала Матвеевна, открывая дверь. Тварь так и стояла на пороге, недоумённо потирая грудь в том месте, куда её ткнула рукой Матвеевна. – Ну ты это… Замерзла, поди… Заходи в гости… Баба ты или кто?.. Не знаю, что за… В общем, заходи, а то холодно! Но куры – нет! – Не-ет, – понимающе протянуло существо, заходя внутрь. Облизнулась на кур, взглянула на хозяйку дома. Поёжилась. Здоровая, но тощая, ходит на задних лапах. А когтищи-то… И сзади хребет шипастый, прямо серпы для кос! Кап-кап. На половице появились капли крови. Тварь села и принялась бережно вылизывать задние лапы и левую переднюю. На трех участках у неё отсутствовала кожа, и одна из ног кровоточила. Куры заквохтали. Существо рявкнуло на них, и птицы притихли. – Вот же чудо-юдо… – Матвеевна вгляделась в гостью, – Кто же тебя такую сделал? Блестнуло что-то металлическое. Браслет на запястье. «Лаб» и какой-то номер. – Теперь ясно… Ну что с тобой делать? – Матвеевна полезла в закрома и достала сушёную щуку. Тварь вцепилась в угощение, да так рьяно, что в стороны разлетелись слюни. Её длинный, как у крысы, хвост замолотил по полу. Ни костей, ни головы не оставила. Заурчала и потёрлась о колени Матвеевны. То ли кошка, то ли… А, кто теперь разберёт. Она, наверное, и сама о себе ничего не знает. – Кто же тебя так покалечил, дочка? – Матвеевна с неясной ей самой жалостью бережно коснулась оголённых мышц животного. Подумала чуть. – Знаешь, есть у меня идея. Старушка встала и порылась в шкафу. Три свёртка с искусственным мехом. Ещё дед-покойник привозил. Не так много, но в самый раз сгодится. Пришивать пришлось к живой коже. Тварь, надо сказать, терпела это поистине стоически, а когда было готово, потрясла лезвиями на спине. – Нравится? Немного не в тон, но ведь главное, чтоб удобно. Да ведь? Утром Матвеевна увидела у ног плотный клубок. Существо спало, прикрыв лысым хвостом нос. Куры сидели целые и невредимые. – Молодец, дочка, – Матвеевна улыбнулась, – Вставай, поможешь мне. Длинные уши повернулись в сторону Матвеевны. Существо открыло глаза и сладко потянулось. Увидело обновки, сначала не поняло, но потом, вспомнив, довольно заурчало. – Идем, дочка, проведаем наших мутантных курочек. Мутанты снова снеслись, но яйца, конечно, отдавать отказывались. Одна тюкнула Матвеевну зазубренным клювом. Тварь мощным и столь же изящным движением схватила расхрабрившуюся куру за шею и оторвала от гнезда. Матвеевна хотела было накричать на гостью, но, поняв, в чем дело, успокоилась: – Ай да дочка, ай да молодец! Какую куру укротила! Тварь залупала огромными глазищами и довольно лизнула губы раздвоенным языком. Забрала яйца и с таким же непоколебимым спокойствием продолжила раскулачивать курятник. – … Да нет же, не так! Разбивай… Ох, ладно. Существо глотало яйца целиком, давилось, а когда скорлупа лопалась, выплёвывало осколки в когтистую лапу. Судя по всему, мутантные яйца пришлись ей по вкусу. – Знаешь, милая, – сказала Матвеевна вечером, расчёсывая непокорную, растущую в разные стороны шерсть на загривке гостьи. Длинное ухо тут же повернулось к ней. – Так вот. Бесплодная я… А теперь уж и подавно. Не было у меня детей. Никого не нянчила… А тут ты… Оба уха взметнулись на треск бревна в печке, потом – снова к Матвеевне, как подсолнухи к солнцу. – Мордой ты не вышла, прямо скажем, да и тулово нечеловечье, но… Ты ведь себя такую лепить не просила. Урчание. Будто бы согласилась. – Да-да… О чём я? Молодая была, дочку хотела… А теперь ты. Одна я здесь осталась… Дочка-дочка, не знаю, парень ты или девка… Вот, ага, как плечиком-то поведёшь, сразу видно, что девица. Так что дочка ты мне, доченька… – и Матвеевна гладила грубую, непокорную шкуру, изрешечённую сетью шрамов от проводов и капельниц. Так они и зажили. Таскали дрова, собирали яйца. Дочка ловила зайцев, а однажды привела сопротивляющуюся и испуганную, но все же живую козу. – Ай да дочка, ай да умница! – восторгалась Матвеевна. Коза долго отходила от испуга, но потом успокоилась и послушно начала доиться. Спали Матвеевна с тварью в обнимку, на печке. Дыхание у «доченьки» было несвежее, но старушка скоро привыкла: у самой не лучше, что ни зуб – то гнилой пенёк. Однажды к ночи выпал снег, и тварь вылетела за порог, кататься. Она резвилась и урчала, как трактор. Матвеевне показалось, что она слышит подобие смеха. Перед ней, во всей своей красе, чуть нескладной, но по-своему милой, плясала в белом-белом снегу новая жизнь, неизвестно для чего созданная, но все же имеющая право на эту землю. Или на истлевающие останки, это как посмотреть. С началом весны Матвеевна всерьёз решила заняться воспитанием дочери. – Вот что, голубушка. Ты уже взрослая, – говорила Матвеевна, ходя из угла в угол и поскрипывая лаптями. За ней следила не только дочка, но и куры, уже не хотевшие покидать тёплую избу. Тварь разделывала мёрзлого оленя, найденного недавно, разрывая его лапами и длинным когтем на ноге. – Ты уже взрослая, скоро у тебя женихи появятся… Но! Ухо привычно взметнулось. – Да-да, слушай. Намерения должны быть сурьезными, – Матвеевна подчеркнула последнее слово, взметнув палец в потолок избы, – Если согласен жениться позвать – изволь, я вам даже избу оставлю. Или с вами жить буду, деток нянчить… Ах, о чём же это я, старая? Если ты одна такая, как тебе деток-то иметь? Или же она садилась и рассказывала про прошлую жизнь: – Была такая штука – телевизор. Всякое показывал. Вот что душе угодно! Хошь кур, хошь – мясо… Тварь облизывается. – Дочка, ведь так же нельзя, всё о еде да о еде!.. Интересно, ты меня понимаешь вообще?.. А ещё там балет показывали… И новости всякие. И президента. Это такой… ну… самый главный. Вот как Василий, наш петух. Спасся ли он?.. Да не, дочка, президент, а не Василий! Шутница ты у меня! Тварь узнавала радостный тон, и, прищурившись, начинала мурлыкать. С весной пришло время посадки. – Давай, родная, катайся! От кинжаловых шипов на спине твари появлялись борозды в земле, как раз посадить остатки картошки и кое-какие семена. – Ай да дочка, – Матвеевна кормила уже подросшую зверюгу кусочками мяса, – Ай да хозяйка растёт! Солнце не показывалось, но кое-что всё же взошло, вяло и хило вытянувшись из земли. Тварь плясала вокруг ростков, осторожно нюхала их, обходила кругами. – Побойся Бога, милая, мы ж христиане, не язычники какие-то, обряды тут совершать! – предупреждала Матвеевна, хотя точно не знала, во что верит её приемная дочка. Так они и жили. Поначалу Матвеевне смутно приходило в голову, что это сосуществование ненормально, но вскоре подобные мысли стремительно улетучивались. Они вдвоём вели хозяйство, не задаваясь вопросами «К чему?» и «Зачем?». Иногда Клавдия Матвеевна напрочь забывала, кем является её приёмная дочь, и какое настало время, и говорила: – Ты у меня ответственная, хозяйственная. Да и молчаливая такая… И сильная. Белье вот разве что стирать не можешь, вот говорю, чтоб ты когти постригла, но куда там?.. Впрочем, землю без лопаты ты ловко копаешь. Я в твои годы так не умела! Вот же дети способные пошли… Сашка Сизый будет к тебе клеиться, это как пить дать. Но ты на его болтовню не покупайся, так и знай! Да-да, именно! Он пьяница и гуляка! Ты слышишь, дочка? Потом, спустя некоторое время, Матвеевна, выглянув в окно и разглядев истерзанные и пустые избы, начинала рыдать, да так неистово, будто хотела исторгнуть из себя лёгкие. Тварь мягко обнимала её, лизала морщинистое лицо, а потом принималась покачиваться из стороны в сторону, будто баюкая свою кормилицу. – Никого… Никого совсем!.. Дочка-дочка, зачем мы – живые, а они умерли все?! Ох-ох-ох… После подробной истерики Матвеевна засыпала на печке, сквозь сон бормоча «Не за Сашку… Не за Сизого…». Из посадок взошла морковь и хрен, первая – толщиной с мышиные хвосты. Но хрен удался на славу, вымахал словно с расчётом на то, что кто-нибудь сделает его официальным символом современности. Матвеевна с дочкой сходили на речку, поймали крупную рыбу с четырьмя глазами. Она вполне подошла к «новому символу современности». Дочка всё отказывалась говорить. Лишь однажды, теребя браслет на передней лапе, она пробормотала «Лаб-о-ратория» и тут же смолкла, взъерошившись и насупившись. – Мучили там мою дочку, – поговаривала Матвеевна, заботливо вычёсывая полезший к лету грубоватый мех, – А ты не бойся, не бойся, дочка. Мама тебя никому не отдаст. Тварь ласково урчала, даже понимая, что при всём желании Матвеевна все равно не смогла бы её отдать, ибо отдавать было некому. Прошла весна, началось лето, и в честь этого даже малость потеплело. Ну, ровно настолько, чтобы не отморозить себе нос, выходя вечером по естественной нужде. – Дочка-дочка, не жалеешь ты меня. Тварь недоуменно оторвала от еды морду, покрытую кровью и перьями. Мать разрешила ей слопать одного из мутантов курятника, совсем зазнавшегося и принимавшегося петь посреди ночи. Теперь «дочка» обгладывала его хребет с подобающим тщанием и удовольствием. А тут – нате вам, такое заявление. – Вот сколько мне жить осталось, а? Скоро носом в землю врасту, а ты и ухом не ведёшь, – продолжала развивать новую теорию Матвеевна. Обычно тварь слушала ее пространные рассуждения только из вежливости, но сейчас насторожилась. – Да-да, и не спорь. Мне какое в старости счастье? Ты взрослая уже. Хоть бы внучку или внучонка мне принесла, было бы с кем поиграть и повозиться. Тварь опустилась на четвереньки, и, подобрав дно давно растрёпанной плетеной корзинки, подошла к приемной матери, потираясь об ее колени. – Знаю, что и ты играть любишь… Но ведь ты же взрослая, дочка, негоже уже в твоем возрасте… Тварь поднялась, опёршись на согнутые задние лапы, как суслик. Ее бронированная грудь и живот внезапно ярко вспыхнули, будто на них распустилось поле маков. Она прищурилась. – Дочка, ты чего? Али заболела? Та лишь потёрлась о протянутую руку и ушла, ничего не сказав. Вечером она лишь полакала молока, а утром её было невозможно добудиться. Она отказалась колоть дрова, а когда Матвеевна упрекнула её в лени, молча влезла на лысую сосну и свернулась там клубком. Матвеевна не на шутку всполошилась. Дочка то ела с жадностью щуки, попавшей в садок с карасями, то напрочь отказывалась от пищи. Она изорвала в клочья одно из покрывал и сложила его комом, взгромоздившись сверху. Стоило, однако, Матвеевне всерьез заволноваться, как наступило затишье. «Вот тебе и коленца! Девчонка негодная» – думалось старой женщине, когда она смутно вспоминала о тех странных днях несколько месяцев спустя. Ночь настала тихая и совсем не холодная, так что Матвеевна быстро заснула. Ей бы и в голову не пришло, что «последствия» будут ждать её утром… Дочка будила ее, тыча носом в плечо. Вид у неё был какой-то довольный. – Я спать хочу, куда? «Рняру-рняру-рняру» – пропело существо и поднесло к сонному лицу приёмной матери раскрытые ладони, будто вручая ей нечто очень ценное, с видом, с которым обычно девочки дарят матери поделку или букетик полевых цветов. Но только это был не букетик… Поняв, что это, Матвеевна так и охнула, чуть не слетев с печи. В лапах пищали два детёныша, один крупнее, другой чуть меньше. – Дочка-а… Твои, что ли?! Но как… Когда? С кем? Тут Матвеевна сполна ощутила, насколько странное и до сих пор до конца непонятное создание живет рядом с ней. Ощутила. И весело рассмеялась: – Ай да дочка, ай да проказница! Удивила старую, ай да удивила! Глаза заволокло слезами, но лишь на миг. – Что ж ты их не кормишь? Али молока нет?.. Ох, роженица ты моя… Давай их сюда, где потеплее положим, да веди сюда нашу козу! Тварь ласково ткнулась прямо в нос старушке и, довольно заурчав, ринулась выполнять задание… … Матвеевна сидит и смотрит на закат, на ступеньках своей избы. Да, тучи рассеиваются, медленно, но верно. У неё на руках, закутанные в пелёнки, лежат оба малыша ее дочки. Они напились молока и теперь, довольно пища, вместо пустышек сосут куриные кости. Но Матвеевну это ничуть не смущает. Дочка трудится в огороде – кажется, там уже всходит так давно забытая трава. А на соснах рыжими клоками зазолотились лишайники… Один из детенышей запищал, заёрзал. – Ай, люли-люли, спи, золотой, – Матвеевна покачала его, очень осторожно, дабы не поцарапать руки об уже наметившийся у внучка острый хребетик. Они так похожи на свою маму… Дочка вернулась. Тащит что-то в лапе. Обнюхала малышей и показала находку. Картошка! – Посадим, посадим, милая! – неистово шепчет Матвеевна, боясь разбудить детей так и рвущимся наружу радостным криком, – Вот умница! Ещё есть? Тварь кивает. – Заживем, заживём, вот посмотришь! А в детский сад малышей отдавать не надо, я с ними сама сидеть буду. А насчёт школы еще поглядим… Тварь ластится, и, поскольку руки заняты, Матвеевна сама, как дикий зверь, трётся о лобастую голову и пушистые уши своей седой головой: – Не бойся, милая, не бойся, доченька. Я за ними слежу. Родная… Раздвоенный язык лижет морщинистое лицо, по которому бегут дорожки слез. – Как же я жила раньше? И зачем?.. Солнышко ты мое, умница, хозяюшка!.. Квохчут куры. Тварь мигом поднимает уши. На огороде. Но она их прогонит! И картошку нужно в укромный уголок спрятать. Но сначала… – Ма-ма, – говорит она со старанием, медленно и мелодично. Матвеевна замирает. Словно весь мир мчится у нее перед глазами, запертый в один миг. Дочка так старается, её грудь вздымается навстречу ветру, в котором уже нет пепла. И она произносит: – Люб-лю.