колото-резаная

vspak — гдеона?

в мире есть вещи намного хуже, чем проблемы в школе и непонимание со стороны одноклассников. голод, к примеру. говорят, в гвинее и гаити особенно плохо всё. говорят, там люди умирают от того, что нет ни еды, ни воды. говорят, люди там не живут, а выживают. война, к примеру. говорят, ракеты прилетают в дома и разбивают их в щепки. говорят, ракеты просто прилетают — не в дома, а по инфраструктуре: площадям, торговым центрам, больницам. говорят, бомбы сбрасывают. люди там, к слову, тоже умирают и уже не от голода. рак, к примеру. говорят, по статистике смерть в семидесяти процентов случаев заболевания. говорят, раковые клетки не способны к апоптозу и превышают предел хейфлика . говорят, вылечить можно, но отчего-то не лечится особо, а лишь страдания приносит и клочки волос на гребне, в ванной и по палате. есть вещи действительно хуже, чем то, что чувствует серёжа, но почему тогда ему так хочется вырвать сердце себе без наркоза? без него точно нельзя, серёжа даже рад будет, если это произойдёт, только вот… серёжа медлит. серёжа, на самом деле, вовсе не этого хочет. он надевает розовую зип-худи с бабочкой из страз, узкие чёрные джинсы с дырками на коленях и закрепляет волосы заколками. он красит губы блеском от диор, наносит на скулы хайлайтер и пахнет герлен. одноклассники шепчут за его спиной: «пидор», а пешков в ответ улыбается криво (потому что иначе не умеет) и в инсте постит фотку с надписью «bi vibes». одноклассники игнорируют (пересылают в чаты к друзьям и смеются), а серёжа игнорирует в ответ (лишь одного человека задевает, но он не в счёт). у серёжи есть деньги. есть крыша над головой и вкусная еда, пластиковая карточка в чехле новенького айфона и хоть какие-то, но родители. да, не самые заботливые и участливые, но им абсолютно всё равно на то, в чём серёжа ходит в школу и из-за чего прогуливает уроки. однако. почему ему кажется, что вместо сердца у него колото-резаная рана? почему во рту привкус гнили и палёной водки, а под рукавами порезы ровные и аккуратные, выверенные? порезы эти ноют болью тупой и не заживают, ведь серёжа обновляет их из раза в раз. презрение в зелёных глазах — росчерк. хватка сильных пальцев — два. синяки на рёбрах — три. почему ему хочется рыдать? говорят, после смерти есть перерождение — как любой цикл в жизни, как закат и рассвет, как конденсация и осадки, как получение энергии и её расход. серёжа всё это знает. серёжа прикуривает самокрутку, набитую травкой, в школьном туалете на уроке математики, которую он прогуливает. на математике говорят о важности тригонометрических формул и о том, каким гением был эйлер. серёжа думает «важности кому?» и молчит. здесь прохладно и неприятно, слышно, как по трубам бежит вода, но на математике перед ним сидит ваня и. в этом проблема. ваня — это катализатор всех реакций в теле серёжи. ваня — это чёрный спортивный костюм от томми хилфигер, это те самые зелёные глаза, смотрящие с непониманием и презрением, это сбитые костяшки на руках и синяки. ваню провоцировать смешно, даже если потом серёжу прижимают к стене школы и вбивают всю злость в его же тело. даже если во взгляде лишь агрессия и желание сломать. даже если. а впрочем. серёжа ебанутый. потому что ему нравится выводить ваню из себя. потому что ему нравится боль. потому что он хочет разрушить себя. ваня — лишь способ это совершить с собой, потому что серёже страшно, даже будучи разбитым на тысячи осколков. вообще-то, он не такой уж плохой. у вани красивая девушка, друзья верные и статус капитана команды. у серёжи — спутанные осветлённые волосы, розовый блеск для губ и порезы на руках. у серёжи — худые запястья с проступающими венами, вода в рационе на завтрак, обед и ужин и деструкция запущена в голове. серёжа как те дети в гвинее — не живёт, а выживает. только вот дело в надуманных драмах и подростковой любви. — ты охуел? — раздаётся сбоку. у вани голос приятный и чуть хриплый, и волосы его мягкие, и губы, наверное, тоже такие. серёже интересно немного. конечно, тот будет злиться, вцепится в него и разобьёт лицо, но разбитое сердце страшнее и болезненней. лицо у серёжи всё равно некрасивое: щёки огромные, нос кривой и сломан когда-то давно в драке, губы сухие и взгляд колючий. в такой не влюбляются — лишь отворачиваются и желают забыть. — почему? и затягивается. ваня морщится и смотрит на него пристально. в его глазах — отвращение и непонимание. опять. как и в глазах одноклассников, осуждающих за внешний вид, а не за то, какой серёжа внутри. (внутри он покрыт плесенью и пищевыми отходами, тут не история об — оазисе в пустыне — чистой душе. романтизации не будет). — ну, это не я курю травку в школе. — и что? — спрашивает серёжа. он выбрасывает остаток в открытое окно и встаёт с батареи, подойдя ближе. слишком близко. дыхание вани — горячее, касания его — убийственны, а губы — самое желанное для серёжи. ему даже не страшно. кто из них подаётся первым остаётся непонятым, но это и не важно. важно то, как ваня прижимает его к себе, как кусает больно за нижнюю (опять-таки, до синяков), как вдыхает запах парфюма герлен и ненавидитненавидитненавидит. монакопсис прогрессирует геометрически (а может, арифметически, серёжа всё равно не помнит разницу), душит, словно самый некачественный ошейник, затянутый на последнюю, и потом пешков сделает ещё парочку росчерков за это чувство. не парочку за — из-за — ваню. факт в том, что это происходит, и это приносит лишь колото-резаные раны серёже. потому что потом кулаки вани, конечно, будут выбивать из него дух и хриплые стоны, но они не способны выбить нездоровое помешательство и глупую, обречённую со всех сторон симпатию. потому что, когда серёже больно, он чувствует себя живым. и в этом проблема.