Спор

      — Нет, я сказала. И точка! — решительно отрезала Лукина, громко стукая кулаком по столу. В конце концов, сколько уже можно спорить? Давно заезженная тема: слово директора – закон. А повод, собственно, пустяк. Хотя… Смотря под каким углом этот пустяк рассматривать.       — Да почему, Лаура? — вновь возмущается Мария, подскакивая с места. Злость нарастает, и уже совершенно не умещается в ее хрупком тельце. Действительно, что же могло директору не понравиться в её идее? Подойдя к открытому окну поближе, девушка всеми силами втягивает свежий воздух, а вместе с ним вкушает всю вероятную прелесть мартовского холода. Снег валит так, будто всю Москву в обязательном порядке должно замести, а дороги… Про дороги и зарекаться страшно. Пробки – жуть, снег – тоже. Перенести съемки с лета на зиму – явно не лучшая идея режиссеров. Лукина нехотя поднялась с кресла, и буквально "выросла" перед Третьяковой, захлопывая окно.       — Заболеешь ещё. Не хватало им сейчас новую наставницу искать, — фыркнула Лаура, размещаясь на удобном диванчике. Мария, перекрестив руки на груди, так и осталась у окна, пытаясь сдержать свой гнев. — Пойми уже наконец, она не совершила ничего героического, чтобы возвращать в проект, понимаешь? Маша?       — Мария Владимировна, — поправляет Третьякова, оскаливаясь на директора. Делать этого явно не стоило, однако как же ещё поставить женщину на место? Тихий океан проще переплыть без корабля, чем ту переспорить, а уж тем более бесполезно с ней пререкаться.       — Вот как… Значит, Мария Владимировна, разговор окончен. Я запрещаю вам использовать своё право вето относительно данной участницы, — категорично заявляет Лукина, поправляя очки. Третьякова уже, кажется, вскипает от негодования, однако вслух бросает лишь краткое:       — Понятно, — и вовсе удаляется из кабинета директора. Истерики там устраивать не хотелось, да и толку то от них? Она непреклонна. Оставался только один вариант, отодвинутый на самый дальний план. Он не самый лучший, но больше уже ничего не остаётся.       На съемках, несмотря на накопившийся гнев, Мария ведёт себя вполне любвеобильно, и даже успевает обмениваться пожирающими взглядами с женщиной, в перерыве выплёскивая гнев на ни в чем неповинную вазу: по совету психолога высказывает ей обо всем навалившемся, а затем разбивает. Благо на шум всем, кажется, всем все равно, и со всех сторон возмущения не сыпятся. Да и, собственно, кто что скажет, когда ты одна в своей гримерке? И по жизни тоже… Благо сын вырвался к ней на выходные. Хоть что-то радовало в сегодняшнем дне.       Вскоре подоспела и ещё одна приятнейшая весть: съёмочный день, наконец, окончен, а значит, что сейчас домой – и в кровать. Не успевает Третьякова и глазом моргнуть, как оказывается в машине с личным водителем, протягивая ему тихое, но такое счастливое:       — Домо-о-й, — тот лишь усмехается. Девушка, не желая поддерживать дальнейший разговор, прикрывает свои прекрасные очи.       Мир постепенно катится в бездну, и вот она – альтернативная реальность, в которой лучше всё: семья полная, сын не страдает от отсутствия отца в ней, ссор с Лукиной нет совершенно… Лишь нежно проводит по белокурой голове, целуя в лоб, и прижимает к себе, втягивая в чарующую безмятежность. Стоят час, два, вечность… Сейчас им принадлежит всё. А причём здесь Лаура Альбертовна? Женщина-загадка. Неприступная крепость. Страшно задумываться, сколько времени потребуется, дабы найти действенный подход к этой даме.       — Приехали, Мария Владимировна, — отзывается водитель, аккуратно заруливая во двор дома. Не услышав ответа, мужчина обернулся на задние сидения, и, увидев начальницу спящей, аккуратно потряс ее за плечо. Та подорвалась, озираясь по сторонам, и парировала:       — Уснула, да? Ужас, — Третьякова вздохнула, мысленно разочаровываясь в себе, хотя и так делала всё для поддержания в тонусе. А организм (как и здоровье, впрочем-то) не железный.       — Взяли бы вы отпуск, Мария, — посоветовал мужчина, в ответ на что, не желая спорить и оставлять в машине последние нервы, девушка лишь попрощалась, неровной походкой направляясь домой.       С горем пополам добравшись до пятого этажа, изрядно попыхтев по причине неработоспособности лифта, Третьякова, не веруя уже во все происходящее, вставляет ключи в замочную скважину. Ни с первого, ни со второго, ни даже с десятого раза. Складывается маленькое впечатление опьяненности, и от одной алкогольной мысли сразу воротит. Войдя в своё логово, Мария скидывает пальто на пол, и, с трудом попав рукой по выключателю, зажигает свет в коридоре.       — Сынок? Я дома, — кричит Третьякова, но, не услышав ответа, разувается, и проходит дальше по квартире, направляясь в комнату сына. Темно, холодно, и одиноко – отличные условия для смерти на четвёртом десятке. По пути обратно, девушка заглядывает в ванную, но, не обнаружив своего ребёнка и там, неторопливо плетётся на кухню. На столике, как и следовало ожидать, лежит записка. Почерк Мария узнала практически сразу, а вот разобрать получилось не так быстро – усталость давала о себе знать, отзываясь неприязненной пульсацией в висках. Глаза быстро забегали по тексту, перебирая букву за буквой.       «Мамочка, милая, ты меня прости. Уехал домой, к девушке. Загляну на следующей неделе. Целую, О.»       Смяв бумажку в руке, Третьякова опустилась на стул. Желание лечь и отдохнуть все же пересилило здравый смысл, и Мария уже было уснула прямо в таком положении, как вдруг девушка резко подскакивает от неожиданного звонка в дверь. В сердце появляется надежда, что пришёл сын, пусть даже с девушкой, пусть даже с компанией неизвестных Третьяковой людей – плевать, главное – он дома. Потому, собрав последнюю каплю сил в кулак, Мария несётся открывать дверь.       Удивлению, кажется, нет предела. Сон отходит на последний план, и даже нет таких цензурных слов, дабы описать сейчас шок Марии.       — Если ты вынесешь штопор, то можем и здесь поговорить. Но я бы зашла, конечно, — усмехается Лаура, явно довольствуясь замешательством девушки. В руках директора «Школы Леди» – бутылка какого-то дорогущего вина, и даже непонятно, откуда она его выудила во втором часу ночи. Из личных закромов, или, все же, пришлось бороться в круглосуточном? Впрочем, Третьякову это волновало в данный момент меньше всего. Лукина, не говоря дальше ничего, проходит в квартиру, закрывая за собой дверь. Руки прекрасных дам встречаются на дверной ручке, соприкасаясь, как родные, но директор, кажется, не придаёт этому никакого значения, и проходит на кухню.       Дальше Лаура действует так, будто каждый день, на протяжении сотни лет, приходит сюда, проделывая то же самое: без особого труда находит раковину, тщательно вымывая руки, отыскивает прекрасный сервиз, подаренный родителями бывшего мужа на годовщину свадьбы, промывает бокалы, и ставит их на стол. Девушка лишь молча наблюдает за всем происходящим, даже и не зная, что делать: жаловаться или восхищаться? Но без помощи Марии всё равно не обойтись.       — Штопор дай, — приказным тоном отчеканивает Лукина, требовательно смотря на подопечную. По-видимому, формальная и рабочая обстановки для директора – одно и то же. А что? Подчиненные и есть подчиненные. И без разницы, на съёмочной площадке или же в постели. Третьякова, немного помедлив, наклоняется к ящику с кухонными приборами, и возвращается к женщине, держа в руках штопор. — Вот и умница. А теперь садись. Нас ждёт длинный разговор, — парируя, Лаура с ювелирной точностью открывает бутылку вина, аккуратно разливая его по бокалам, и пробует напиток, оставляя ярко-красный, будто кровавый, след на губах.       — Можно прямо спрошу? — наконец решается заговорить Мария, переводя взгляд то на бокал вина, то на директора. Получив в ответ кивок, девушка продолжает: — Зачем ты пришла? — Третьякова окончательно просыпается, и разогревается уже прошедшая злость, которой, казалось, нет основания. Но даже одно присутствие женщины может разжечь этот фитиль гнева. После всего сказанного… Не хотелось думать об этом, но мысли вновь и вновь приводили к прокручиванию диалога. Лукина, поперхнувшись вином, усмехается:       — Ну как же? Извиняться, — директор с мало прикрытой гордостью вскидывает голову вверх, и, получив таки недоумевающий взгляд в ответ на шутку, картинно закатывает глаза. — Я серьезно сейчас, Маша.       — И в чем повод для извинений? — Мария пожимает плечами, осматривая вино в бокале.       — Его пить надо, или, в совсем крайнем случае, нюхать. Хотя я конечно сомневаюсь, что ты сомелье, — Лаура кивает в сторону бокала, язвительно улыбаясь. Сейчас ее язык острый, как никогда прежде. Третьякова, тяжело выдохнув, и не обращая внимание на замечание, пробует вино. — Ладно. Поговорим по-серьёзному. Я правда наговорила лишнего, поэтому, Мария Владимировна, если найдёте в себе силы, простите, — девушка давится от таких слов Лукиной. Набранное в рот вино вмиг оказывается на белоснежном паркете.       — Я сплю, да? — недоверчиво спрашивает девушка, небрежно вытерев рукой остатки напитка с губ, и просыпаясь наверняка от услышанного.       — Ущипнуть тебя? — Лаура улыбается, подпирая голову рукой, и буквально любуясь подопечной. Такая красивая, пусть и уставшая до жути. Недоумевающе хлопает своими самыми красивыми глазами, подбирая ответ.       — Обойдусь, — бросает Мария, и вновь предстает перед окном. Снег громадными хлопьями ложится на землю, устилая всё вокруг белым одеялом. Кажется, с того момента, как девушка с директором сидели в кабинете, он и не прекращал идти.       До безумия хотелось обернуться и увидеть... Полноценную семью. В которой счастливы все: и дети, и родители. Где нет места бедам и невзгодам. Сплошные взаимопонимание, поддержка, любовь в конце концов. Только вместо этого, почему-то, слезы невольно катятся из глаз. Третьякова еле слышно всхлипывает, привлекая внимание женщины. Аккуратно приобняв девушку сзади за плечи, Лукина прижала хрупкое создание к себе, шепча на ушко:       — Что случилось, милая? — спросила Лаура. Рука директора аккуратно скользнула вниз, неторопливо пробираясь пальчиками по стройной талии. Мария развернулась к женщине лицом, утыкаясь носом ей в плечо, и всхлипывая все сильнее. — Тише, тише, — девушка дрожит, как осиновый лист, но прикосновения способствуют некому успокоению, и, набрав больше воздуха, Третьякова выталкивает его изо рта с огромной.       — Прости, я... Из-за мужа. Ну ты в курсе, — девушка умоляюще посмотрела на Лукину. Лаура, взяв лицо Марии в свои руки, смахнула слезы с её глаз, нежно целуя в лоб, и аккуратно поправляя шелковистые пряди блондинистых волос. — Ненавижу, — Третьякова вновь зарыдала, прерывисто дыша.       — Тише, моя девочка. Всё хорошо, — заверила Лукина, проводя руками по спине девушки. После развода Третьякова стала совершенно другим человеком. Изменилась как внешне, так и внутренне. Вся ситуация только укрепила её, сделала морально сильнее. Но кто знает, сколько истерик у нее случилось, пока Мария оставалась одна?       — Спасибо, что ты рядом. Я...       — Молчи, — прошептала Лаура, перебивая подчиненную.       Лукина, обвив руками талию девушки, прикоснулась своими губами к губам Третьяковой, спрашивая тем самым разрешения на поцелуй. Мария ответила, с трудом ухватываясь за напряженные плечи женщины. Смешалось всё: страсть, эмоции, ощущения, слезы... И сейчас счастливы обе, закрывая своими спинами друг друга от невзгод.       Позже, когда девушка окончательно пришла в себя и успокоилась, Лауре все же удалось уложить ее спать. Женщина вернулась на кухню, слегка прибирая остатки их посиделок.       Светало. Малиново-оранжевый рассвет озарил, порядком, всю квартиру, и Третьякова нехотя приоткрыла глаза, невольно щурясь. Сладко потянувшись, Мария улыбнулась, вспоминая события ночи, и направилась на кухню, надеясь застать там и директора. Застала. Лаура стояла у окна, равномерно вдыхая и выдыхая. Услышав шаги девушки, Лукина повернула голову в ее сторону, тут же отводя взгляд, будто ошпарившись.       — Ла-а-р, — протянула Третьякова, обнимая директора со спины. — Я тебя... Люблю, — отрешенно выпаливает девушка. Лаура молча поворачивается к Марии лицом, оглядывая черты ее лица, и, заправив прядь волос за ушко Третьяковой, отвечает:       — Не могу. Прости, — Лукина, вырвавшись из объятий девушки, спешит покинуть злополучную квартиру прежде, чем в нее полетят тарелки, кружки, и, в конце концов, бабушкин сервиз. Однако этого не происходит. Мария лишь молча прижимается к стене, скатываясь по ней вниз. Слез нет. Как и мыслей. Лаура ушла, а в след за ней – все живое, оставшееся не задетым.