Странно

Представь себе такую ситуацию. Есть ты. Есть другой человек. И этот человек – самое мерзкое и высокопарное существо, когда-либо жившее на Земле. Алчный, жестокий нарцисс, с которым вот прям, знаешь, ну прям максимальнейше неприятно общаться. И когда ты смотришь на него, то у тебя невольно возникают ассоциации с сыном маминой подруги, таким отвратительно-идеальным, способным и трудолюбивым, что аж тошнит. И он такой, блять, странный. Настолько зациклен на себе любимом, что разговаривать с ним практически невозможно, но ты продолжаешь это делать, потому что он твой одноклассник, в конце концов, и при всём желании ты чисто физически не способен прервать с ним любое общение. И у него такой ужасный характер, просто невыносимый. И он говорит, говорит о себе, долго и с удовольствием, с довольной ухмылкой на лице, а ты слушаешь с заинтересованным видом и старательно сдерживаешь рвотный рефлекс, чтобы не заблевать его дорогущий костюм и до блеска вылизанные туфли. И ты не можешь смотреть на него без омерзения, но корчишь из себя хорошего наивного мальчика, и смотришь на него с широко распахнутыми глазами, и прекрасно видишь, что ему это нравится. И ты никогда не чувствовал себя так отвратно при общении с людьми, пока не встретил его, и ты буквально напуган своей резкой сменой отношения к человечеству в целом, и к конкретным представителям общества. И ты знаешь, что если расскажешь кому-то о том, что происходит с тобой сейчас, то того солнечного наивного мальчика больше не будет, поэтому ты решаешь оставить всё как есть и продолжаешь играть роль. И эта тварь улыбается, рассказывает про бизнес, про всё в таком духе и воспевает любовные оды самому себе, и ты едва не вырубаешься от отвращения и гнева. И он – единственное в этой жизни, что бесит тебя. По-настоящему бесит, и ты так хочешь вырвать ему его болтливый и слишком подвижный язык и смотреть, как эта сука истекает кровью и плачет, умоляя тебя остановиться. И ты знаешь, что в ситуации, когда ты будешь иметь явное преимущество, он всё ещё будет высокомерным и вычурным, даже под страхом смерти или пыток. И когда он снова начинает говорить о себе и о том, насколько же он восхитителен, ты представляешь, как разрываешь его пасть голыми руками, как трескается кожа на его аристократично-белых щеках, и как он кричит от дикой боли, а ты молчишь и продолжаешь, игнорируя мольбы о пощаде. А он всё говорит и говорит, не подозревая, что творится у тебя в голове сейчас и даже не думая, что улыбаешься ты вовсе не из-за восхищения и возможности им полюбоваться. И ты чувствуешь себя очень, очень мерзко, когда он вдруг начинает вести себя совсем по-другому. И спустя несколько дней ты признаешь, что вид краснеющего и заикающегося ублюдка, которого ты ежедневно мысленно подвергаешь самым ужасным пыткам, выглядит очень даже мило. И тогда ты признаешь, что навязчивые мысли о крови и выпущенных кишках были спровоцированы вовсе не его ужасным поведением, потому что после столь резкой, но приятной перемены, ты всё ещё продолжаешь думать о том, какой способ убийства принесет ему больше боли, и представляешь, как пробиваешь его дохуя умную головку, раскалываешь череп и наслаждаешься видом вытекших мозгов, пусть даже теперь в твоих фантазиях он выглядит совсем не мерзко и не смотрит на тебя сверху вниз, так высокомерно и самодовольно, что тело пробирают судороги отвращения. И ты понимаешь, что тебе, кажется, нужен хороший психотерапевт, когда представляешь, как сжигаешь эту суку заживо, пока он признается тебе в любви.