Отчаяние

Её ДНК извлекли из крошечного фрагмента коготка, застрявшего в горной породе в километре под землёй. Там же её и вырастили, девочку древнейших кровей тех, кто создавал колонии под землёй ещё когда первые человекообразные обнюхивали в нерешимости пространство возле родных деревьев. Итак, она сидела в герметичном вольерчике и иногда качалась на сталактитах, обвив их хвостом. Но даже тогда она и представить себе не могла, что может быть хуже. Да и правда, что может быть хуже тестов, анализов и тупых людей по ту сторону укрепленного плестигласа? В этот день она мирно посапывала, свернувшись клубочком, и лишь её уши всё ещё пытались уловить наличие ей подобных. Но куда же там! Люди страшные жмоты, сделать её им ума хватило, а на то, что ей скучно одной, им плевать. Она разогнулась и потянулась. Её изящное гибкое тело было цвета грязного пластика, чуть жёлтого, белого, серого, коричневого. Зато её было сложно заметить среди скал. Если бы не хвост, крупные глаза и подвижные уши, она бы вполне напоминала человеческую самку. Да что ей до этого? Она запрыгнула на сталактит, и внезапно увиденная картина чуть не заставила её грохнуться оттуда. Практикант, наверное. Смотрит на неё и увлечённо строчит что-то в блокноте. И вот тут она поняла, что прямо сейчас в ее груди происходит взрыв сверхновых, где-то в области сердца. Медленно и осторожно она спустилась вниз и прижалась носом к плестигласу. Он чуть заметно улыбнулся и махнул ей рукой. По телу пробежала волна тепла, и её хвост восторженно заколотил по полу. О, нет… – Ты ей понравился, – заметил один из биологов. – Милый зверёк, ага. – Не знаю-не знаю. Мы у неё раньше не замечали такого бурного интереса. – Да бросьте. Это только животное. Всего лишь животное. Инстинкты, – двинул плечами практикант, дописав свою заметку. – Скоро уезжаешь? – Да. Моя работа с ней почти закончена. – Она будет скучать. – Животное, говорю же. Кормите ее лучше, и всё будет в порядке. В последний день он её фотографировал. Она принимала самые изящные из всех своих поз. Вспышка слепила её, но ей нравилось, когда он улыбался. Он ушёл, и она, ложась, приятно заурчала и решила, что завтра они обязательно снова встретятся. Но завтрашний день оказался для нее пустым. Она сидела на каменном полу и не могла понять, что произошло. Будто эти четыре дня вырезали из её воспоминаний. А он был вообще? Да, был. На плестигласе – его отпечатки пальцев. Она втянула носом воздух и уловила еле уловимый запах. Его запах. Это вскружило ей голову. Что она могла сделать? Она принялась просить. Ей поставили миску еды, но она завыла вновь. Бородатые взяли анализы и покачали головами. Эстроген подскочил. И он захватывал каждый микрон её тела… Сама себя она прекрасно понимала. Сначала она пела «Вернись», но для людей это звучало как стрёкот. «Я люблю тебя» – подвывание и попискивание. К вечеру это переросло в вопль величайшей силы, в котором самый последний недоумок – и тот бы понял степень её отчаяния. Она уже не просила, а требовала, да так, что её лёгкие обжигало огнем. Это было похоже на смесь стона и рыка, глубокая нота, означающая «Я желаю тебя. Я хочу тебя». Лишь чудовищная доза транквилизатора смогла её усыпить. Но всё равно биологам казалось, что её вопль, воплощенная мировая тоска, сплетённая древним горлом, всё еще бродит по стенам пещер. Она не ела два дня. А на третий он снова пришёл. Не один. – Вот над чем я работал, дорогая. Глаза женщины встретились с глазами древней твари. – О, Господи, она выглядит такой несчастной… – Да брось, дорогая. Это же животное. Ну что она может чувствовать? Съела, наверное, что-то не то. Депрессии, любовь – это им не присуще. Ну что, идём? Как раз вчера она наконец-то научилась читать по губам. И эти слова высосали из неё последние силы. Она окаменела, и целый день провалялась на одном месте, словно бревно. Утром её вытащили из клетки. Уже окоченевшую. – Не могу поверить… – Да, коллега. Она себе вены перегрызла. – Я же говорил, полюбила. – А чего она улыбается? Смотри, улыбка осталась… – А так, для скептиков. Суицид животным не присущ…