До пятницы

      Дазай сидит, свесив замерзшие ноги с окна, и смотрит на звезды. Смотрит на ярко горящие газ и плазму и думает: газ и плазма — это они с Чуей. Скоро тоже выгорят.       Чуя лежит в комнате на диване, кутается в едва ли теплое, совсем не греющее покрывало и матерится по-французски. Матерится с каждой минутой все громче.       Мerde!       Ругань летит даже не в сторону Осаму — удивительно.       За окном раздается еще один взрыв.       Кажется, сама земля воет, трясется.       Звук бьющегося стекла, звук падающего бетона и гул — будто шепот самой смерти.       Здание рядом пару секунд пошатывается, будто сомневается, подчиняться ли взорвавшемуся снаряду. Потом все же падает, частями разваливается прямо на глазах у Дазая, который сидит на окне с глупой улыбкой и крепко держится за раму.       В отличие от Чуи, который вздрагивает от каждого громкого чего-либо, Дазай чувствует себя спокойно, даже умиротворенно.       Будто бы только сейчас, когда в любой момент они с Чуей могут погибнуть, даже не успев сообразить, что да как; будто бы только сейчас Дазай на своем месте.       Пропала дрожь и постоянная нервозность, привычка продумывать все на пару шагов вперед. Продумывать теперь нечего, плана просто нет.       Пропало желание вывернуть весь мир наизнанку, чтобы показать, какой он на самом деле абсурдный.       Потому что настоящий абсурд творится именно здесь и именно сейчас.       — Нужно делать что-то, — зарываясь длинными пальцами в рыжие волосы, бормочет себе под нос Накахара. А потом уже громче добавляет: — Нужно валить отсюда, Дазай!       В ответ:       — Ага. Я знаю.       А еще Дазай знает, что все выходы из города перекрыты. Еще Дазай знает, что умереть от пули на улице куда более вероятно, чем от взрыва. Чуя тоже знает, только почему-то всеми силами пытается отрицать. Кусает губы, грызет ногти, сверлит взглядом грязный, весь в пыли и штукатурке, пол и чуть ли не завывает от отчаяния.       — Чу-чу, какие у тебя планы на этой неделе?       Накахара медленно поднимает взгляд и смотрит на Осаму, словно бы на сумасшедшего.       — Что? — самому не верится в услышанное.       — Ну, на выходных как развлечемся? Я бы сходил на какую-то выставку современного искусства, или ты в бар опять хочешь? — смеется шатен, и Чуя правда понять не может, издевается он или бредит.       А потом вдруг нервно усмехается.       Криво и всего на секунду.       — Я повел бы тебя в театр, кретин. И он был бы таким занудным, что ты заскулил бы от скуки уже через пятнадцать минут.       — О, хотел бы я еще раз посмотреть вместе с тобой Гамлета, — с легкой улыбкой мечтательно прикрывает глаза Осаму.       — Не ври, ты заснешь, не дождавшись даже развязки.       За окном — еще вспышка.       Чуя вздрагивает, а Дазай даже не оборачивается.       Небо серое. В комнату, словно снег, летит пыль: от нее слезятся глаза и в носу щекочет.       Минуты тянутся бесконечно. Каждый новый взрыв — замирание сердца.       Страшно, но деться некуда. Только отдаться полностью ситуации, плыть по течению. И прикрывать руками инстинктивно голову (лишь бы чего не прилетело) уже даже не хочется.       — Ты рад небось, ублюдок? — наконец-то полушепотом заводит разговор Чуя.       Дазай молчит пару секунд, смотрит вниз с окна; смотрит прямо на то, как с соседнего дома под оглушающие крики выносят людей. Кто раненый, а кто уже и не дышит вовсе.       — Не думаю.       — Сам же сдохнуть хотел, чего теперь жалуешься? — со злостью шипит Накахара. Злится, скорее, не на Дазая, а на ситуацию в целом.       Треклятая паршивая игра, цена которой — людские жизни.       — Да вот... перехотелось.       Где-то вдалеке взрывается еще одно здание. Улицами раздается сирена.       — Так... какие планы на этой неделе? — колко передразнивает рыжий.       Дазай отвечает, ни на секунду не задумываясь:       — Дожить до пятницы.