Чернее ночи

Благотворительное мероприятие, куда мы приехали, являлось первым подобным в моей жизни, поэтому мне не с чем было сравнивать. И именно поэтому размах меня по-настоящему изумил. На вымощенной каменной плиткой площадке храма уже стояло несколько групп людей, и среди них я узнал родителей некоторых учеников. Один из коллективов держался поодаль, и эти люди, увешанные качественной и дорогой аппаратурой, осматривали каждого профессиональным цепким и жёстким взглядом, оценивая, насколько тот или иной объект пригоден для съёмки. Старшие Сайко прикатили в кортеже из нескольких чёрных автомобилей — как и полагалось им по статусу: с помпой, громко, нарочито. Из первой машины вышли супруги Сайко, из второй — Сайко Юкина. Юкио и Камие были облачены в традиционную национальную одежду, как и полагалось при официальном визите в храм, Юкина же, не изменив себе, выбрала длинное вечернее платье, блестящее, как змеиная чешуя. Она ходила туда-сюда, цокая каблуками, и группа репортёров при виде неё явно оживилась. Выйдя из автобуса, я специально встал на виду, при этом не глядя на Юкину прямо: мне казалось, что так я послужу неплохой приманкой. Я оказался прав: Юкина подошла ко мне вплотную, держа в одной руке небольшую сумочку, инкрустированную стразами, а в другой — тонкую сигарету в длинном мундштуке. — Айши Аято, — Юкина широко улыбнулась, и её роскошные вставные зубы сверкнули между ярко-красными губами. — Надо же, у тебя хватило совести прийти сюда, на священную землю. — Насколько мне известно, Сайко-сан, храм открыт для посещения всеми, — я поклонился, памятуя о правилах приличия, а также о том, что репортёры наверняка снимали нас. — И я понимаю, почему вы здесь, ведь запись о вашем рождении есть в храмовой книге. Юкина прищурилась и, элегантно вставив в рот мундштук, затянулась. Она неотрывно смотрела на меня тяжёлым, изучающим взглядом, но я не опустил взгляд, так как понимал: эту битву крайне важно выиграть, значит, не спасовать. Зажав мундштук между указательным и средним пальцами, Юкина отнесла его в сторону и выдохнула дым мне в лицо. Я с трудом сдержался от того, чтобы не закашляться, и продолжил смотреть ей в глаза даже после этой хамской выходки. — Тебя так интересует моё рождение, — протянула она, стуча пальцем по мундштуку, чтобы сбросить пепел на землю. — Интересно, почему. — Просто просматривал год рождения моего отца, — я пожал плечами. — Он ваш ровесник, родился в том же месяце, что и вы, потому я и полюбопытствовал. Правда, в книге, скорее всего, ошибка: там сказано, что у Сайко Надешико-сан родилось трое детей, а не двое. Эта моя фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Юкина побледнела; линия её челюсти резко напряглась, что было видно даже под плотным слоем косметики. Рука, державшая мундштук, задрожала, а пальцы второй, державшей сумочку, побелели от напряжения. Юкина подошла ко мне вплотную и наклонилась вперёд, чуть ли не касаясь полями шляпы моего лба. — Это ложь! — прошептала она. — Такого не может быть! Ты всё врёшь! Её ярко накрашенные губы кривились, что вредило её красивому лицу. Выражение глаз утеряло всю иронию и презрение; теперь она глядела пристально, с напряжением и ужасом. От неё пахло табаком, дорогими духами, а волосы источали какой-то особый аромат, которого я не мог определить, и вместе эти запахи смешивались в то, что принято называть «эссенцией богатства». Да, Юкина всю жизнь была обеспечена, кроме того, являлась любимой дочерью самого влиятельного в Японии человека, который был готов свернуть ради неё горы. Она унаследовала жёсткость Сайко Сайшо, его беспринципность и стремление к собственному обогащению, только в отличие от папеньки, который, кроме себя, любил хотя бы одного человека, она не любила абсолютно никого. Во всяком случае, так считала мама: именно в подобных выражениях они с Сайко Камие и обсуждали Юкину. А мама всегда была права. Юкина была болезненной эгоисткой, любившей, когда всё складывалось так, как она того хотела. Собственные желания были для неё превыше всего. Однако она обладала и рядом положительных качеств: была прямолинейной, честной, щедрой, могла проявить благородство и имела свои принципы — и мама, и Сайко Камие признавали это. Однако все эти качества не могли уберечь её от одного: по книге Гилберта Арчера, когда такие люди, как она, сталкивались с чем-то, что шло вразрез с их собственной версией вселенной, они начинали паниковать и вести себя необдуманно. Именно это и было мне нужно, потому я, постаравшись не обращать внимания на сигарету, дымящую в непосредственной близости от моей руки, спокойно ответил: — В книге так и написано. Вы можете сами проверить. Она медленно отошла на шаг от меня, не прерывая зрительного контакта, а потом резко развернулась и чуть ли не бегом отправилась в сторону главного здания храма. Я с наслаждением втянул в себя чистый июньский воздух, в котором, к сожалению, ещё остался намёк на отвратительный запах табачного дыма, и начал осматриваться: мне хотелось отыскать Таэко и узнать, чем она занимается, а также связаться с Инфо. К сожалению, мне не удавалось найти ни одной из девочек, но я увидел Ацу и Кодомо: они не спеша шли к одной из статуй и переговаривались по дороге. Что ж, буду держаться их: мне необходима репутация общительного человека, легко сходящегося с людьми. Я осмотрелся ещё раз. Репортёры, которые минуту назад активно фотографировали Юкину, сейчас перешли к семейству Сайко. Юкио как раз держал речь, глядя прямо и беспристрастно, как и обычно, так что на меня не было направлено ни одной камеры. Что ж, тем лучше. Я направился к Ацу и Кодомо, но вдруг меня окликнули: — Прошу прощения, Айши-сан! Это был мужской голос, которого я сразу не узнал. Да и обладатель его, когда я обернулся, не вызвал в голове никаких ассоциаций: невысокий лысоватый субъект в сером костюме с заискивающей улыбочкой на тонких губах. — Прекрасное место выбрано для мероприятия, — он кивнул в сторону главного здания храма. — Старинная архитектура и чисто культурное значение, которое имеет каждое строение здесь, неоценимо. — Согласен, — я поклонился. — Прошу прощения, боюсь, мы с вами не знакомы. Субъект покачал головой, чуть сощурив и без того узкие глаза. — Я знал ваших родителей, Айши-сан, — он прижал ладонь к груди. — Одно время я даже был в стане обвинителей вашей матушки, но потом одумался. Он взял меня под руку и повлек в сторону небольшой рощицы около храма. Мне пришлось покориться: я же не мог у всех на глазах грубо вырвать руку из его захвата. Я не имел понятия, кто это, но меня это не пугало: в конце концов, что он мог со мной сделать на виду у всех и в присутствии репортёров? И даже если бы он решил на меня напасть, я был выше, моложе и явно сильнее. Кроме того, непохоже, чтобы у него имелось с собой оружие. — Как забавно, что судьба снова сводит вместе людей, которые были вовлечены в ту трагедию, разве нет? — спросил он, увлекая меня в сень деревьев. — Мне казалось, что бедняжка Такада Ёрико навсегда забыта, стёрта из памяти людей, но нет: есть ещё люди, которые помнят о ней. Но… Боже, простите: вам, наверное, неприятно говорить на эту тему. — Всё в порядке, — ответил я. — Пусть душевные раны моей матери затянутся ещё нескоро, я всё же предпочитаю не замалчивать жуткие события того периода. — Прекрасная позиция! — субъект широко улыбнулся. — Этой своей смелостью и открытостью вы напоминаете свою матушку: помнится, она тоже отличалась такими прекрасными качествами… Он всё говорил и говорил, и его болтовня начала наскучивать мне. Однако мы находились в действительно красивом месте. Рощица на территории храма разрослась и естественным образом дала жизнь собственной экосистеме. Тут пели птицы, кто-то шуршал в траве и кустах, а под деревьями росли тенелюбивые сорта диких цветов. Воздух был напоен той самой свежестью, которая всегда обнимает каждого, кто вошёл в царство зелени и тишины поздней весной, летом или ранней осенью. И пусть здесь было немного влажно, прекрасный пейзаж, прохлада как спасение от летнего зноя и тень компенсировали всё полностью. Мы с моим говорливым спутником шли по траве, не примятой ногами людей, и он рассказывал о том, что уже в восьмидесятые храм не пользовался популярностью. — Здесь проводились служения, конечно, — вымолвил он, сжимая мой локоть узловатыми пальцами. — Но люди, как это всегда и водилось, вспоминают о религии лишь тогда, когда им нужна помощь от высших сил. — Это весьма печально, — механически ответил я, с удивлением глядя на открывшийся перед нами вид. Мы остановились у небольшого деревянного строения, которое раньше, несомненно, являлось частью храмового комплекса. Сейчас же оно было явно заброшено, причём давно: его крыша провалилась, дверцы выпали наружу, и пустой проём зиял чернотой, словно зев голодного монстра. — Это был склад снеди, — мой спутник остановился, не отпуская моего локтя. — Когда Сато Кензабуро уволили из газеты и сделали персоной нон грата, ему пришлось искать работу, и первое время он брался за всякое дело. К примеру, он работал сторожем в этом храме и однажды от скуки обнаружил этот домик. Я пристально посмотрел на него. Елейные глазки явно приобрели новое, более жёсткое выражение, и мне это совершенно не нравилось. Я посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли. Рощица оказалась довольно густой, и я видел лишь деревья и кусты. Шум разговоров также не доносился досюда. Так. Спокойно. Не нужно становиться параноиком: этот человек, старый знакомый моих родителей, просто решил прогуляться со мной по лесу; это само по себе совершенно ни о чём не говорило. — Прошу прощения, но, кажется, я не расслышал вашего имени, — вымолвил я, отступая в сторону настолько, насколько позволяла его рука, крепко державшая мою. Он улыбнулся, показывая мелкие и острые, как у щуки, зубы. Мне показалось, что трава позади нас зашуршала, и я хотел было обернуться, но вдруг он заговорил: — Я действительно давно знаю и вашу мать, и Сато Кензабуро, и Осана Джуничи. С двумя последними мне пришлось даже поучиться и поработать совместно. Мы были очень близкими друзьями, и трагедия восемьдесят девятого временно разъединила нас, а потом вмешалась и сама жизнь. Но сейчас мы едины, как никогда ещё не были, Айши Аято. Меня зовут Курамото Дзюннья. Я открыл было рот, чтобы что-то ответить, но внезапно мой рот закрыла рука, потянувшаяся сзади. Тут же я почувствовал точечный, но болезненный укол в шею, и сознание моё немедля померкло.

***

Когда мне было девять лет, мы всем классом поехали на Кюсю. Наша учительница была родом оттуда, и на одном из приморских курортов самого южного из четырёх больших островов стоял дом отдыха, одним из совладельцев которого являлся её двоюродный брат. Город, названия которого я не запомнил, был похож на игрушку: яркие ряды магазинчиков со всякой всячиной, небольшие уютные кафе, пляжи с полосатыми шезлонгами и радужными зонтиками, негромкая музыка, всегда звучавшая в вестибюле дома отдыха. Я тогда дружил с одноклассником и одноклассницей… Их имена как-то вылетели у меня из головы, потому что мы перестали общаться после окончания младшей школы… Так вот, мы всё время были втроём, и однажды решили, как это иногда бывает с детьми, нарушить правила. Обычно мы были самыми примерными: делали то, что нам говорили, слушались взрослых, не уходили далеко, не заплывали за буи, размечавшие детские зоны. Но все нормальные дети порой хотят пошалить, и я не должен был становиться исключением, потому что быть не таким, как все, — это очень плохо. Мы втроём решили сделать то, что было строжайше запрещено: поплавать в море ночью. Сама идея казалась нам чем-то совершенно из ряда вон выходящим, и потому в тот самый день, когда у нас планировалась эта глобальная шалость, мы ждали отбоя с особым нетерпением. Наш класс распределили по нескольким номерам, и в каждой комнате было по четыре человека. К сожалению, мы спали в разных помещениях, но это не помещало нам встретиться в коридоре через полчаса после отбоя. Мы на цыпочках прошли к пожарному выходу и спустились по чёрной лестнице. По правилам безопасности, пожарный выход не должен был запираться, и так и было: эта дверь стояла открытой. Мы выбрались на улицу и трусцой побежали к морю. Летом темнело поздно, поэтому всё вокруг было светло-серым, и уличные фонари ещё не горели. Дорога до моря была вымощена плиткой, и нам было не очень приятно бежать в одних носках по жёстким плитам, уже остывавшим после знойного дня. Но мы решили не обращать на это внимания, вдыхая посвежевший воздух, напоенный ароматом магнолий и диких слив. Предзакатное серое солнце сглаживало все контрасты, убивало яркие цвета, превращая их в масляно-тёмные или в пастельно-телесные. Прохожие, попадавшиеся нам навстречу, лишь улыбались вслед троим детям, которые, конечно же, никак не могли никуда выйти без присмотра. И мы бежали, довольно долго, но в итоге достигли пляжа. Наши ноги вместо каменных плиток вдруг почувствовали мягкий песочек, влажноватый от вечерней росы. Крупинки его тут же забились в носки между пальцами, но мы трое беззаботно бросились к морю и поплыли вперёд по тёмным волнам. Мы резвились в воде довольно долго, куда дольше, чем дозволяемые учительницей десять минут, и даже заплыли за буи. Путь назад тоже был довольно весёлым, хотя взять полотенце из нас троих догадался только я. Да и то было не банным, а небольшим, для рук. Однако я поделился им с товарищами, поскольку хорошие дети всегда всем делились, и вести себя иначе было нельзя. Мы добрались до дома отдыха и вернулись в комнаты тем же путём, каким и ушли. Мне пришлось переодеваться в сухое в темноте, и я случайно разбудил одного из своих соседей. А вот мои друзья оказались не так догадливы: они спали всю ночь в мокрой одежде. Однако это, к счастью, не вылилось для них в нехорошие последствия: никто, как ни странно, не простудился. Этот отдых на Кюсю стал для нас настоящим приключением, а для меня — очередным уроком общения с людьми. С тех пор мои двое друзей начали обожать меня ещё больше, хотя я не сделал ничего такого, кроме того, что поделился с ними полотенцем. Правила создавались не просто так: их необходимо было соблюдать во имя безопасности, дисциплины и порядка, но порой — иногда, очень-очень редко — их можно было и нарушить. Ради Таэко, к примеру, я мог бы преступить абсолютно любое предписание, любой закон, лишь бы она была со мной. Но Таэко… Образ любимой, показавшийся перед глазами, вдруг растаял, слово растворился в волнах тёмного океана, как в том детском воспоминании. Нет, дорогая, только не уходи! Ты должна стать моей навсегда!.. Таэко снова появилась передо мной. Она сидела на бортике фонтана и читала книгу, как обычно. Её нежные пальцы перелистывали страницы с тем трепетом, на который были способны лишь самые искренние любители книг. Я потянулся к ней, но мои руки наткнулись на препятствие. Я попытался снова, и снова, и снова… Но ощущение было таким, как будто между мной и любимой была возведена невидимая стена, и преодолеть её я не мог. При каждой попытке мне казалось, будто я пытался поднести два одинаковых полюса магнита друг к другу. Сжав зубы, я бросился на эту стену, но тотчас отлетел назад, словно какая-то невиданная сила мешала мне коснуться Таэко. Нет. Это невозможно… Что происходит?! Я отошёл на два шага назад и начал разгоняться, чтобы штурмовать стену ещё раз, но остановился. Порой для того, чтобы достичь наилучших результатов, можно и нарушить правила, как в том моём детском воспоминании. Таэко сидела прямо передо мной, но кто сказал, что путь к ней лежал напрямую через непонятную невидимую преграду? Я с некоторой долей сожаления повернулся к Таэко спиной и уверенно пошёл вперёд. Вскоре я оказался в полнейшей темноте. Я не видел, куда направляюсь, но упорно продолжал шагать, хотя сам не вполне понимал, почему. Вокруг царила полная тишина, но чем дальше я шёл, тем чаще мне слышались отзвуки чьих-то голосов. Шаг, ещё шаг… Вот так.