Я принадлежу своей возлюбленной, а она принадлежит мне

      Биатрис познала боль. Ее природа одновременно последовательна и непостоянна, подобно приливу, что захватывает берег и отступает, обещая вернуться.       Биатрис считала, что если боль — это прилив, то Эйва — это солнечный свет, который окутывает все теплой красотой. Эйва могла заставить волны сверкать и наступать, Биатрис с радостью поддалась бы им, только бы почувствовать прикосновение девушки к своей коже, там, где ее никто еще не касался.       — Где ты была?       Монахиня-воин нежно гладила Биатрис по лицу, словно оно состояло из песчинок, которые в любой момент могут рассыпаться.       Глаза Эйвы искрились глубиной, и Биатрис думала, что у нее гораздо больше шансов утонуть во взгляде этой девушки, чем в океане.       «Ты управляешь моим бушующим океаном. Когда его волны поднимаются, ты их успокаиваешь».       Руки монахини тянулись к Эйве, как мотылек на свет. Она наслаждалась тактильным ощущением, выражая прикосновениями свою любовь и кажется, что это все, что ей когда-либо было нужно в жизни. Она удивлялась, как раньше обходилась без этого.       — Нигде. Я прямо здесь, — прошептала Биатрис, целуя внутреннею часть запястья Эйвы.

***

      Биатрис познала слабость. Она была с ней хорошо знакома, чтобы избегать ее. Она знала, как ее мышцы реагируют на сражение и стыд, который сопровождает ранение. Монахиня тренировалась до изнеможения с тех пор, как могла вспомнить, как успокоить дрожь в ногах и довести костяшки пальцев до онемения. Она растягивала мышцы до агонии, укрепляя свое тело, делая из себя смертельное оружие — воина Бога.       И все же кажется, что слабость в ее разуме и сердце не поддается тренировке, и на нее не влияют никакие условия.       Она почувствовала тяжесть своей внутренней уязвимости, когда бежала по улицам Рима, ноги передвигались со скоростью черепахи по сравнению с ее мчащимися мыслями. Слова «С Богом», прошептанные Камилой, эхом отдавались в ушах, пока она бежала.       Мэри связалась по рации, в ее голосе звучало отчаяние, которого Биатрис не слышала со дня смерти Шеннон. Эйва была сильно ранена. Звук тихих и непрекращающихся всхлипов монахини-воина легко пробил брешь в слабой броне, окружавшей душу Биатрис, и она побежала еще до того, как Мэри закончила говорить.       Здания Рима пролетали мимо нее, и если бы она не была так напугана, она бы задалась вопросом, что думали люди, когда она пробегала мимо них. Но она была слишком сосредоточенна на беге и реакции на угрозу ее любви, настолько сильной, что она не поддавалась рациональному объяснению.       Любовь, которую она испытывала к Эйве Сильве развивалась до тех пор, пока не подавила ее инстинкты. Многолетние привычки легко поддались новому импульсу защитить жизнь того, кого она любила, потому что жизнь Биатрис не стоила того, чтобы жить без нее.       Она не замедлила бега, приближаясь к указанному Мэри месту. Отсутствие уличных фонарей в этом районе заставило волосы на затылке Биатрис встать дыбом, и она почувствовала, как ее чувства обострились. Каждая тень, мелькавшая на фоне зданий, мимо которых она пробегала, привлекала ее внимание. Эхо шагов становилось все громче, даже несмотря на то, что монахиня старалась ступать бесшумно. Резкий шум выстрелов и неразборчивые крики указали на то, что она оказалась в нужном месте.       Биатрис вытащила свой Бо (посох). Металл с тихим щелчком выдвинулся на полную длину. Ее дыхание было размеренным и ровным, несмотря на бешено колотящееся сердце.       Биатрис не часто испытывала беспокойство во время сражения, независимо от того, с кем она сражалась. Только недавно монахине пришлось привыкать к пустоте в желудке и паническому ритму бешено колотящегося сердца. Она знала, что за переменная заставляла ее тело паниковать так, как не паниковало с тех пор, как она была недисциплинированным ребенком. Биатрис просто еще не призналась в этом самой себе.       Монахиня ворвалась в переулок, немедленно собираясь нанести удар по незнакомому врагу. Там было шесть или семь человек на ногах и трое на земле. Мэри стояла над бледной Эйвой в полуобморочном состоянии, одной рукой зажимая кровоточащую рану, а другой размахивая дробовиком. Биатрис сосредоточилась на небольшой лужице крови, образовавшейся под монахиней-воином, и позволила всем остальным инстинктам взять верх.       Она сражалась безжалостно, не считаясь с жизнями людей, которые она забирала или не забирала. Биатрис было все равно, выживут ли они, лишь бы они больше не могли причинить вред Эйве. Она сражалась эффективно, будучи в лучшей физической форме, чем в прошлых боях.       Мужчины падали как мухи, глупцы напрасно атаковали ее, а более умные отступали. Однако Биатрис не отпустила ни одного человека. Каждый, кто представлял угрозу или проявлял враждебность по отношению к ее возлюбленной, девушке, которой она поклялась в верности, интуитивно понимал последствия своей ошибки, и Биатрис была той, кто указал им это.       Бой не продлился и минуты. Биатрис даже не взглянула на тела преступников, разбросанные по земле, когда подбежала к монахине-воину.       — Срань господня, — проворчала Мэри, бросая дробовик и занимая сидячее положение.       — Ты в порядке? — спросила Биатрис, сосредоточив все внимание на девушке рядом с ней. Глаза Эйвы то открывались, то закрывались. Паника в ее теле еще не рассеялась, несмотря на отсутствие врагов вокруг нее.       — Я выживу. Нам нужно доставить ее в безопасное место, — сказала Мэри.       — Что случилось? — спросила Беатрис, отрывая куски ткани от своей рубашки, чтобы прижать к открытой ране на боку Эйвы. Цвет ее лица был неестественно бледным, а кожа липкой и холодной на ощупь. Нимб должен был исцелить ее. Почему он этого не делал?       — Би? — слабо спросила Эйва, ерзая из-за руки Биатрис, крепко прижатой к ее боку.       — Кинжал из дивиниума. Я вовремя вытащила его из нее. Но не успела перевязать рану, как на нас набежало еще больше этих придурков. Нам повезло, что ты добралась сюда вовремя.       Мэри говорила, туго обматывая повязку вокруг руки.       Кровь Эйвы начала просачиваться сквозь повязку, сделанную Биатрис, и в этот момент монахиня поняла, что узнала, что такое слабость, когда полюбила эту девушку. Жизнь, которая текла в венах Эйвы, была тем, чему она была предана, и лужа крови растекающаяся под ней, заставила руки Биатрис дрожать от паники.       Эйва была приливом и солнечным светом, которые никогда не принадлежали Биатрис.       Тем не менее, она нажала на рану Эйвы еще сильнее и проигнорировала боль в сердце, когда монахиня-воин дернулась от боли.       — С тобой все будет в порядке, — пообещала Биатрис ни к кому конкретно не обращаясь, и ей стало любопытно, сколько раз она будет так близко ощущать тяжесть этой угрозы. Она все больше осознавала надвигающуюся реальность потери Эйвы, хрупкость кожи под ее ладонями. Так часто она подходила к пропасти, на которой жизнь Эйвы висела на волоске, и она задавалась вопросом, какой дом ей придется там построить.       Часто ей казалось, что она единственный человек, который стоит между Эйвой и смертью, и умоляет.       — Ты сражалась, — закашлялась Эйва, сворачиваясь калачиком в объятиях Беатрис. — Ты сражалась как задира, — прохрипела монахиня–воин.       Биатрис почувствовала, как в груди клокочет смех.       — Побереги дыхание, — проинструктировала она, прижимая к ране свежую ткань. Эйва неловко пошевелилась, положив руки на запястье Биатрис.       — Больно, — тихо пробормотала она, прерывисто дыша в щеку девушки.       — Камила и Лилит уже в пути. Просто держись, детка, мы вытащим тебя отсюда, — сказала Мэри, присаживаясь на корточки рядом с ними.       Взгляд, которым Биатрис обменялась с Мэри, был разговором, который они никогда не смогли бы выразить вслух.       «Она для меня все, — сказала Биатрис. — Я не могу потерять ее, не потеряв себя».       «Я знаю эту боль, — ответила Мэри. — Я буду бороться, чтобы тебе не пришлось ее терпеть».       Подкрепление прибыло как в тумане, и Биатрис прижимала Эйву к себе, пока машина мчалась из Рима в Гроссето, а другие женщины с рвением лечили раненную монахиню-воина. Камила дала Эйве пропофол, из-за чего та стала сонной и вялой.       Пока Камила и Лилит обрабатывали глубокую рваную рану на боку Эйвы, одурманенная монахиня-воин напряженно свернулась калачиком на коленях Биатрис, прижавшись губами между шеей и плечом девушки.       — Щекотно, Би. И холодно, — пробормотала Эйва, пока Лилит смазывала рану антибактериальной мазью.       — Почти все, — прошептала Биатрис в ответ, успокаивающе поглаживая Эйву по спине. Ее дыхание щекотало кожу на шее монахини, а глубокое дыхание вселяло в Биатрис надежду, что с девушкой все будет хорошо. Она всегда хотела защищать и оберегать ее, держа дистанцию между ней и смертью. Она не хотела снова умолять Господа Бога сохранить Эйве жизнь.       Биатрис помогла поднять рубашку Эйвы, чтобы монахини могли наложить повязку так, что девушка стала похожей на мумию. Монахиня-воин, казалось, не замечала напряженной атмосферы в машине, того, что все были очень обеспокоены таким поворотом событий. Эйва в состоянии наркотического опьянения, начала осыпать легкими поцелуями шею Биатрис, пытаясь быть еще ближе к ней.       — Ты спасла меня, Би. Ты всегда меня спасаешь, — говорила Эва между поцелуями.       Монахиня была слишком измучена событиями дня, чтобы смущаться, особенно рядом с сестрами. Они знали, что Биатрис отдаст жизнь за Эйву, и не осуждали ее.       — Ты ничего мне не должна, — тихо ответила Биатрис, нежно проводя пальцами по спутанным волосам девушки.

***

      Биатрис познала желание. Она усвоила его с раннего возраста как порок, угрозу контролю и своей вере. Она рано поняла, что если отрицать желание — становишься сильнее, испытывать холод менее вредно, чем привязываться к мимолетному теплу.       Дни были трудными, а сон мимолетным. Биатрис начала подталкивать себя способами, которые, как она думала, укрепят ее тело, но каждую ночь возвращаясь в постель, она чувствовала себя слабее, чем накануне. Угроза неизвестности нависала над монахинями в их убежище, пока они ждали дальнейших указаний от Матери Суперион.       Выздоровление Эйвы проходило хорошо, хотя гораздо медленнее, чем после любой обычной травмы. Клинок из дивиниума глубоко поранил ее и усилия нимба по исцелению истощили его запас энергии. Большую часть времени Эйва оставалась в постели, и тот, кто был на «дежурстве у Эйвы», немедленно отправлял ее обратно в комнату, когда она пыталась сбежать.       Биатрис солгала бы самой себе, если бы сказала, что после травмы Эйвы ничего не изменилось. Она обнаружила, что отстраняется. Сон рядом с Эйвой больше не приводил к умиротворению. После травмы ей казалось, что она просыпается каждый час.       Сначала это были кошмары, бесконечные и подробные иллюстрации того, как Эйва могла умереть той ночью, и ее кровь на руках Биатрис. Она чувствовала, как зажимала повязкой рану на животе девушки и это казалось священным напоминанием о ее неудачах и недостатках. Это была пытка во всех смыслах, которые монахиня могла себе представить. Она засыпала только тогда, когда чувствовала, что физически больше не могла держать глаза открытыми.       Затем это был нимб. Биатрис внезапно просыпалась от того, что нимб горел так ярко, что обжигал ее кожу. Не помогало и то, что Эйва любила, когда ее обнимают во сне. Биатрис пыталась изменить положение, чтобы не прижиматься к нимбу, но Эйва бессознательно пятилась назад, пока снова не прижималась к монахине. Дошло до того, что Биатрис чуть не упала с кровати после того, как Эйва сильно прижалась к ней.       Она не рассказала Эйве об этом феномене, слишком боясь озвучить его вслух. Биатрис спрятала ожог под одеждой. Мысль о том, что нимб больше не доверяет ей обеспечивать безопасность Эйвы, что он отвергает ее, лежала тяжестью на сердце Биатрис. Это пробудило в ней новое стремление тренироваться усерднее, чтобы избежать повторения подобной трагедии. Биатрис еще раз поклялась защищать Носительницу нимба.       Итак, ее распорядок дня был установлен. Она ложилась в постель после того, как Эйва засыпала и вставала до того, как просыпалась. Она тренировалась до полного изнеможения, чтобы мгновенно уснуть.       Даже сестры заметили перемену в поведении Биатрис. Они пытались поговорить с ней, каждая по-своему, и не давили, когда она от них отмахивалась или игнорировала. Лилит развлекала ее спарингом по несколько часов в день, Камила держала в курсе всех событий, связанных с Адриилом и Ватиканом, Мэри готовила и следила за тем, чтобы она ела три раза в день, несмотря на отсутствие аппетита. Они пробыли в убежище всего неделю, но уже привыкли к распорядку дня.       Биатрис знала, что избегает Эйву. Она также знала, что долго так продолжаться не могло. Чувство вины так тяжело давило на плечи, что Биатрис задавалась вопросом, каково это — поддаться ему, позволить поглотить себя и утонуть в потоке. Это было напряжение, которое накапливалось и Биатрис была не готова к тому, как оно в конце концов перешло через край.       Однажды вечером она вышла на пробежку, когда взгляды, которыми обменивались Лилит и Мэри, стали слишком невыносимыми, а блеск в глазах Камилы намекал на серьезный разговор. Биатрис резко встала из-за обеденного стола и объявила о своем уходе, быстро переодевшись в спортивную одежду и оставив телефон дома.       Солнце садилось, когда она уходила, и теперь небо было украшено звездами, которые, казалось, умоляли ее вернуться в объятия девушки, которую она любила, и к семье, которая ее воспитала. И все же Биатрис упорствовала, бежала, несмотря на жжение в ногах и спазмы в легких.       Она не знала, как далеко убежала, прежде чем ее тело не выдержало, и она не упала, царапая колени о землю. Рыдание подступило к ее горлу, разорвав тишину ночного воздуха. Биатрис никогда еще не испытывала такого недостатка контроля над своими эмоциями, над своими физическими реакциями на страдание. Она плакала, пока ее голос не надломился, пока луна не померкла и не взошло солнце.       Биатрис плакала до тех пор, пока плечи не затряслись, а в голове не застучало от обезвоживания. Она смутно осознавала, как долго ее не было дома и как, вероятно, будет волноваться ее семья. На дрожащих ногах монахиня поднялась и медленно побрела обратно к дому.       Солнце едва взошло, когда она вернулась, и Биатрис попыталась тихо открыть дверь, чтобы не шуметь.       Это было бессмысленно, потому что, как только она вошла, на нее уставились три пары глаз. Напряжение в комнате было таким осязаемым, что у монахини перехватило дыхание.       Эйва спала, свернувшись калачиком рядом с Мэри, на ее щеках были слезы и Биатрис почувствовала, как ее сердце разрывается от мысли, что девушка плакала из-за нее.       На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Лилит подошла к ней с опасным блеском в глазах.       — Ты трусливая маленькая сука! — она оттолкнула Биатрис от двери, а та едва увернулась от удара.       — Лилит, подожди… — услышала Биатрис крик Камилы, хотя это мало помогло остановить атаку.       — Ты не можешь просто так убежать! Ты не можешь просто так уйти! — кричала Лилит, продолжая свое наступление на Биатрис. Беспокойство в ее словах было едва различимо от ярости, с которой они были произнесены, и истощение Биатрис заставило ее защищаться.       Монахиня едва увернулась от удара по щеке и отступила еще на шаг назад. Прежде чем она восстановила равновесие, Лилит схватила ее за футболку и прижала к дереву, грубо вдавливая предплечье в горло Биатрис.       — Ты хоть представляешь, как мы волновались? Как волновалась она? — зарычала Лилит.       Дерево неприятно царапало спину Биатрис. Она безрезультатно хватилась за руку, которая все больше ограничивала ее дыхание, смотрев на Лилит умоляющим взглядом.       Хватка стала крепче, и Биатрис захрипела от недостатка воздуха, прежде чем Мэри оттолкнула Лилит на несколько метров, пока Биатрис согнулась, пытаясь восстановить доступ к кислороду.       — Мы так не поступаем, — отругала Мэри Лилит, прежде чем повернуться к Биатрис. — Ты. Иди переоденься, и мы встретимся в гостиной, чтобы обсудить это. Сейчас. — Мэри никоим образом не была главнее Биатрис, и все же, она обнаружила, что спотыкается, спеша выполнить приказ, бросив быстрый взгляд на монахиню-воина, хнычущую во сне, по дороге в душ.       Биатрис приводила себя в порядок, с ужасом ожидая разговора. Монахиня чувствовала себя нашкодившим ребенком, ожидающим выговор. Она не должна была убегать, не должна была бросать свою семью. Она чувствовала себя дурой из-за того, что не подумала о последствиях своих действий. Вздохнув, девушка открыла дверь своей спальни и направилась в гостиную.       Когда она вошла, Эйва не спала, в ее взгляде было больше боли, чем Биатрис ожидала. Монахиня-воин не пыталась приблизиться к ней, чтобы дать понять Биатрис, что она все еще нуждается в ней, и отсутствие этого жеста очень сильно огорчило девушку. Она прервала зрительный контакт, напряженно уставившись на ковер под ногами.       Лилит сидела в кресле, скрестив руки, со стальным выражением лица, почти пригвоздив Биатрис взглядом к ее месту, в то время как Камила что-то тихо шептала, чтобы успокоить сестру. Мэри была единственным человеком, который не осуждал Биатрис, жестом попросив сесть рядом с остальными членами ее семьи.       Эйва не отрывала взгляд от девушки, пока та садилась на диванчик напротив монахини-воина. Казалось, что их отделяли километры и Биатрис чувствовала, что ответственность за это лежит на ее плечах. Она все испортила.       Как только она села, в комнате воцарилась тишина. Казалось, что Лилит была на грани того, чтобы снова напасть на нее, в то время как Эйва была на грани слез. Развитие такого конфликта было за пределами понимания Беатрис, а решение — тем более.       — Итак, — начала Мэри, сложив руки вместе, — очевидно, что мы переживаем множество эмоций, но мы не позволим им влиять на наш разговор. Мы семья, и мы собираемся все спокойно обсудить.       — Единственные слова, которые здесь имеют значение — это ее, — выпалила Лилит, сверля Биатрис взглядом. — Ты убежала. Ты бросила нас. Ты струсила.       — Лилит, — предупредила Камила, положив руку на плечо девушки.       — Мы не собираемся винить Биатрис. Каждый справляется со своим собственным дерьмом по-разному, и никто из нас не в том положении, чтобы судить, — продолжила Мэри. — Но, как я уже сказала, мы — семья. И когда кто-то из нас испытывает трудности, мы все ему помогаем.       — У меня нет трудностей, — пробормотала Биатрис, и это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как вернулась.       — Лгунья, — выплюнула Лилит.       — Да, мы не идиоты, Би. Ты тренировалась больше и усерднее, чем когда–либо и отказывалась от еды, — вздохнула Камилла.       — Ты не спала, — прохрипела Эйва, и взгляд Биатрис мгновенно метнулся к ней. Непролитые слезы в ее глазах были как соль на ране, и Биатрис так сильно захотелось собрать все кусочки, из которых она состоит, и положить их в карман Эйвы, чтобы показать, насколько она была ей предана, как много бы она отдала, чтобы стереть пролитые слезы.       — Эйва… — попыталась Биатрис, но монахиня-воин прервала ее.       — Не лги мне. Я чувствую тебя ночью, Би. Ты ворочаешься с боку на бок и уходишь от меня каждое утро.       Голос Эйвы дрожал так, что Биатрис инстинктивно бросилась на колени перед Носительницей нимба, крепко сжимая ее руки и смахивая слезы.       — Я здесь, — попыталась оправдаться она, прижимая плачущую Эйву к груди. Биатрис чувствовала, как слезы щиплют ее глаза, хотя игнорировала жжение и притянула Эйву к себе так близко, как только могла.       — Пожалуйста, перестань от меня убегать, — всхлипнула Эйва, и Биатрис почувствовала, как сердце разбивается вдребезги.

***

      Биатрис познала дисциплину. Она была воспитана в верности, среди воинов, которые, не задумываясь отдали бы свои жизни за веру в Бога. Биатрис выросла в строгости католицизма, изучала его, доверяла ему и неукоснительно следовала каждой заповеди.       Однако только после того, как Биатрис встретила Эйву, она начала понимать разницу между дисциплиной и преданностью.       В ту ночь она впервые за неделю пришла в постель к Эйве. Эйва выслушала и приняла ее извинения, и некоторое напряжение ослабло. Эйва все еще прикасалась к Биатрис, хотя и осторожно, как будто не хотела привыкать к тому, что могло исчезнуть. Это заставило монахиню крепче прижаться к девушке, глубоко поцеловать ее и произнести извинения с горячей преданностью.       Эйва свернулась калачиком на боку, ее постепенно углубляющееся дыхание щекотало кожу на шее Биатрис, ту самую кожу, которая без этого дыхания казалась холодной и безжизненной.       — Ты что-то недоговариваешь, — прошептала Эйва.       Ее слова заставили Биатрис крепче ее обнять, чтобы ослабить сковывающее их обоих напряжение.       — Я не уверена…       — Пожалуйста, Биатрис. Пожалуйста, просто скажи мне, — попросила Эйва, сжимая рубашку девушки. В этот момент монахиня поняла, что все ее попытки скрыть свои переживания от Эйвы оказались бесполезны. Монахиня-воин тонко улавливала эмоции Биатрис и могла предвидеть и приспособиться к ним даже раньше, чем она сама. Попытки держать Эйву в неведении были бесплодны, и Биатрис жалела, что не поняла этого раньше. Она решила провести еще пару минут в тишине, пытаясь найти слова, чтобы объяснить свой страх, о котором она не рассказывала.       — Нимб… Он… Он больше мне не доверяет, — сказала Биатрикс с дрожью в голосе. Она смотрела в потолок, чувствуя взгляд Эйвы.       — Что ты имеешь в виду? — тихо спросила Эйва.       — Он обжег меня пару ночей назад. Ты спала. Я не хотела тебя беспокоить.       — Дай мне взглянуть.       — Эйва.       — Дай мне посмотреть, Биатрис.       Биатрис знала, что лучше не спорить. Она отстранилась от Эйвы и оттянула воротник рубашки вниз, чтобы показать медленно заживающий ожог. Вздох Эйвы был почти беззвучным, но Биатрис все равно его услышала. Пальцы Носительницы нимба легко и нежно обвели кожу, вокруг ожога.       — Ты должна была сказать мне, Би, — прошептала Эйва, продолжая гладить кожу. Биатрис вздохнула в ответ, добавив это к списку вещей, за которые ей придется извиниться.       — Как я могла доверять себе? Как я могу доверять себе, когда божественный артефакт в твоей спине даже не…       — Ты доверяешь мне, Би. Когда ты не доверяешь себе, ты доверяешь мне. Вот почему я здесь.       Биатрис наконец посмотрела на свою возлюбленную, единственного человека в мире, который доказал ей, что любовь дороже веры, а некоторые люди стоят того, что ради них стоит рисковать адом.       — Я… Я хочу быть достойной тебя, — выдавила Биатрис, пристыженная признанием. Это был пик ее преданности и уязвимости. Монахиня позволила слезам пролиться, поскольку смирилась со слабостью, присущей этой любви, и прекратила с ней бороться.       — Дай мне свою руку, — тихо попросила Эйва, переплетая их пальцы. — Ты меня любишь?       — Всем своим существом, — немедленно ответила Биатрис.       Эйва прижала ладонь Биатрис к нимбу, держа пальцы переплетенными. Артефакт мгновенно засветился, нагреваясь под прикосновением Биатрис. Монахиня ожидала ожога и сильной боли, но ничего из этого не произошло. Усиливающийся жар нимба достиг комфортной температуры, что привело Биатрис в изумление и она прижала Эйву ближе к груди.       — Нимб доверяет тебе, Би. Всегда доверял.       — Почему же тогда он обжег меня? — Биатрис не могла не задать этот вопрос. От ее неуверенности жар предмета усилился, и Биатрис почувствовала себя так, словно ее ударили острием прямо в лоб.       — Это его реакция на твою неуверенность. Может быть, он нагревается, потому что хочет тебя успокоить? — предположила Эйва и Биатрис почувствовала, как ее тело расслабилось от напряжения, улыбаясь монахине-воину.       — В этом есть смысл.       — Кто знает? Я имею в виду, что это божественная древняя реликвия, которая вернула меня к жизни. Это определенно не на сто процентов рационально.       Биатрис могла только уповать на это, обводя контур нимба под рубашкой Эйвы и наблюдая, как свет следует за ее прикосновением.       Биатрис не знала, сколько прошло времени, прежде чем она заговорила снова, она даже не была уверена, что Эйва не спит. Она продолжала обводить нимб, забавляясь его тихим жужжанием и приглушенным светом. Она обвела контур один раз по часовой стрелке, затем сразу же против часовой стрелки, улыбаясь про себя, когда божественный свет постоянно следовал за ее прикосновением.       — Я всегда буду возвращаться к тебе, — прошептала Биатрис, и нимб засиял ярче, когда Эйва поцеловала ее в шею.       — А я всегда буду тебя ждать, — ответила Эйва.