Бессмысленный

Даже если Падпараджа раньше был самоцветом, кажется, что он испытал усталость от существования гораздо сильнее, чем большинство лунарианцев, которых Барбата знает — он всегда так тихо вздыхает, безэмоциональным взором наблюдает за происходящим, и выглядит так, словно ещё чуть-чуть и он снова заснёт мягким сном. И сейчас Падпараджа дышит слабо, слегка хмурится, но позволяет Барбате провести рукой по его волосам, пальцами цепляя кудряшки. Кончики волос растворяются в воздухе, между пальцами, невесомые и полупрозрачные. Барбата помнит, как выглядел Падпараджа до становления лунарианцем, и искренне думает, что его блестящие, ярко-красные волосы лучше, чем нынешнее, словно бы наполненное тусклыми цветами ничего, копной спадая. — Лунарианцы такие скучные, — неожиданно шепчет Барбата, боясь говорить громче. — Может быть, — Падпараджа пожимает плечами. Барбата продолжает свои движения, это явно успокаивает Падпараджу, или, по крайней мере, не доставляет ему дискомфорта. — Скучаешь по своему старому телу? — спрашивает Барбата, стараясь начать диалог. Падпараджа поворачивает голову, кидая на него удивленный взгляд, не ожидал подобного вопроса. — Не могу ответить сразу, — говорит честно. — Наверное, это просто непривычное ощущение. Вдыхает глубоко, и если бы у него были рёбра, они бы болезненно раскрылись, разрывая эфемерную оболочку. — Прошло столько лет, что я практически не помню те времена, когда был самоцветом, — продолжает Падпараджа, и Барбата слышит некую грусть в его голосе. — Хотя я, конечно, вспоминаю о... Делает паузу. Думает, молчит, стараясь подобрать нужные слова, даже если ничего не произносит, что-то подсказывает Барбате — Падпараджа хочет упомянуть Фосфофиллит. Никто больше не говорит о нём. По крайней мере, не так часто, как раньше: с каждым новым столетием Фосфофиллит становится всего лишь старым воспоминанием, призрачным и ненужным, хотя ожидаемым как новое божество. Его поступки остались в далёком прошлом, и Барбате кажется, что только Падпараджа время от времени искренне вспоминает Фос, но не как кричащий сплав ртути и золота — в голове образ молодого, заносчивого, однако действительно невинного самоцвета. Барбата должен думать об этом? — Ты ещё слушаешь меня? — спрашивает Падпараджа, кладя голову на его плечо. — Всегда слушаю, — вздрагивает Барбата, улыбается. И от движения Падпараджи почему-то невесомая радость проходит дрожью, ощущение, которого, наверное, не хватало Барбате — чувство нужности, дискуссии наедине о всём, многозначительные и при этом бессмысленные взгляды, слова, значение которым придает только Барбата. Он кладёт ладонь на плечо Падпараджи, немного обнимает, выглядит неосторожно и неловко, в какой-то степени даже смешно. Падпараджа смотрит на него внимательно, приподнимает бровь; Барбата не может понять, его собеседник недоволен, или же просто удивлен. — Вы, лунарианцы, иногда очень странные, — усмехается Падпараджа, но не отталкивает, просит не сжимать плечо так сильно. Кажется, Барбата смущён.