Танцевать на руинах мира

До полуночи остается несколько часов. Лия бездумно смотрит на настенный дисплей, но не видит на нем ни новогоднего концерта, ни знакомых лиц — и даже собственное толком не замечает. Забавно, что эта передача снималась еще летом; теперь уже, кажется, в совершенно другом мире. До того, как Полис содрогнуло падение Купола, до суда, до разрыва помолвки. Тогда, сидя напротив Деметры, Лия улыбалась счастливо, ничего-не-знающе. — Расскажи нашим зрителям, Лия, у тебя ведь наверняка есть какие-нибудь свои традиции? Которые делают твой Новый год таким же идеальным, как и всё остальное? — спрашивает телезвезда, на вечер смягчив свой обычно строгий образ. Лия-перед-экраном подпирает сцепленными пальцами лоб, пока Лия-по-ту-сторону-экрана щебечет: — Да, конечно. Мой отец каждый год, с самого детства, дарил мне необычную новогоднюю игрушку, и с тех пор… Нет, это невыносимо. Разговоры об идеальной жизни, об идеальном мире, об идеале уже попросту лезут под кожу: сколько, в самом деле, можно? Всё идеальное — недолговечно и хрупко, так же, как и чертовы новогодние игрушки, которые дарили ей и которые она любила дарить сама. Не из безопасного пластика, а из стекла или фарфора — небывалая редкость, поскольку стеклодувов и керамистов так просто не сыщешь. Не самое востребованное дело для города. Лия тянется к пульту и выключает экран окончательно, оставаясь в одинокой тишине. Небольшая искусственная елка в этом году поблескивает в свете разноцветных диодов совсем без игрушек — покупать пластмассовые не хотелось, а старые побились, когда Лия торопливо съезжала с прошлой — совместной — квартиры. Не было времени упаковать тщательнее, хотелось уехать в сию же секунду, так что под крышкой коробки остались треснутые шары и фигурки, а то и вовсе — мелкие черепки. Дверной звонок мелодично переливается, и Лия, одернув платье, идет открывать. Сюрприза нет: она знала, какой гость должен появиться на пороге. — С наступающим! — улыбается Брут; в руках у него — внушительная коробка, в которой, несмотря на бант, легко угадывается та самая. — Это то, что я думаю? — спрашивает она, забирая подарок из рук, пока Брут стягивает верхнюю одежду и ботинки. — Всего лишь небольшой сюрприз, — многозначительно отвечает он. — Ты когда-то ужасно из-за этого расстроилась, и я решил исправить недоразумение. — Такое никак не исправить, — хмыкает Лия, возвращаясь в гостиную, и прячет норовящие прорезаться нотки горечи. — Разбитое не склеить, только выкинуть. — Открой и проверь, — предлагает Брут. Девушка соглашается: черт с ними, с традициями — можно полуночи и не ждать. И только открыв, понимает, почему ее гость не настаивал на ожидании. Елочные игрушки. Керамические, стеклянные, те самые — и в то же время капельку другие. На месте трещин и осколков — золотые вены и маленькие заплатки, заполняющие недостающее. Разбитое — и в то же время цельное. — Как ты… — Сделал это? Пришлось повозиться, перерыть библиотеку, — Брут садится за стол, подпирает подбородок кулаком, наблюдая за тем, как Лия продолжает разворачивать тонкую защитную бумагу. — Но, конечно, получилось восстановить не всё… — С ума сойти, — Лия проводит кончиками пальцев по золотым швам. — Люди, которые придумали кинцуги, говорили, что разбитый предмет можно собрать заново, сделать это частью его истории, — объясняет Брут. — И через боль и утрату тоже можно прийти к чему-то прекрасному. — Ты всегда сумеешь придумать, как восстановить разбитое. Игрушку или целую Систему… Лия улыбается — чуточку грустно, чуточку нежно. Красивое слово: кинцуги. Если бы можно было его вплести не только в предметы, но и в сердца… — У нас еще есть время, — говорит она. — Давай-ка тогда найдем им применение. Давно не украшала елку не в одиночестве, а с кем-то. Может быть, и вправду сердце получится склеить. Оно не елочная игрушка — не заменишь искусственным пластиком, как ни старайся.