О большой и чистой

Миша целует её грудь, белую и упругую. Вдыхает запах молока и тмина, вбирает в рот коричневый сосок и мягко тянет, нежно касаясь зубами. Камалия под ним выгибается, стонет низко и протяжно, извлекая звук откуда-то из живота. Гладит крепкие плечи, сжимает бедра, притягивая его к себе ещё ближе, шепчет в покрасневшее ухо, шевеля сбившиеся светлые волоски: — Ну что же ты медлишь, жаным? Ну давай же, я не хрустальная. Но Михаил все равно только бережно обводит руками округлые бедра, не сжимая и не оставляя следов. Поднимается губами к шее, обжигает дыханием нежную кожу, целует созвездие родинок за ухом, губами стягивает массивную серёжку. — Я не хочу сделать тебе больно, — говорит он хрипло. — Ты такая красивая, Камалия. Самая красивая женщина во всем мире. Зилант прыскает. Много ли Московский красивых женщин видел? Полжизни по дворам да дворцам бегал, разнося поручения, а вторую в казначействах и походах провел. Так ли уж он на красу девичью смотрел? Потом вспоминаются Тверь, Тула и Рязань. Каждая — как с картинки. И Вена, опять же. И Варшава, хотя редкостная стерва, а всё же и лицом чиста и кожей бела… Миша целует её в щёку, потом в губы. Коротко лижет уголок, потом второй, будто прося впустить. Она открывает рот, предлагая себя, и Москва — последние три сотни лет захватчик — тут же проникает языком внутрь. Щекочет нёбо, проходится по кромке зубов, не страшась, потирается об острые клыки и отстраняется, оставляя после себя сладкий вкус выпитого накануне мёда. — Ты чудо как хороша, моя жена. Камалия против воли чувствует приливающую к щекам кровь. На смуглой коже, говорят, не видно, но Миша улыбается слишком уж довольно. — Ты слишком долог, мой муж, — отвечает она, призывно расставляя ноги шире. Ничего не скрывает ее красоты — все свадебные одеяния они оставили ещё в горнице высокого терема Московского. Ведомы они были тогда вовсе не страстью, как можно было бы предположить, а желанием снять с себя весящие едва ли не пуд тряпки. Расшитые золотом и серебром они пленяли воображение, но давили на плечи почти что неподъемным грузом. А отсидеть и отстоять в них пришлось долго: женился Михаил по всем традициям, со свадебным поездом, венчанием, росписью в большой родовой книге и пиром, таким богатым, что накормить, верно, можно было весь город. Миша снова погладил ее бедра, переместил руки на ягодицы, но не сжал, а поднырнул ниже, касаясь пальцами влажного и мягкого. Камалия охнула, непроизвольно сводя колени, но Миша не стал проникать: погладил, размазывая влагу, и поднялся выше, щекоча кончиками чувствительное место. Огонь желания, тлеющий внутри Камалии весь вечер, затрещал яркими искрами удовольствия, отдавая в губах и за глазами. Миша снова двинул пальцами, нажимая сильнее, но вдруг остановился. Недовольно поморщился и на вопросительный взгляд жены ответил коротким «Неудобно». Подхватил ее под ягодицы, подвигая к краю ложа, сам опустился на колени перед и плавным красивым движением примкнул губами к тому, что минуту назад трогал пальцами. — Ах, Ми, — она вздрагивает всем телом, невольно стискивая в пальцах золотые волосы. — Миша, что ты?.. Он не отвечает, находя более достойное занятие своем рту. Широко лижет нежную кожу, утыкаясь носом в короткий пушок на лобке. Всасывает поочередно то слева, то справа, обходя понизу сладкое место. Коротко целует у самого входа, едва-едва проникая языком внутрь, а потом возвращается, мягко прикусывая там, где собирается, кажется, вся суть Камалии. И так снова и снова, пока все мысли девушки и о свадьбе, и о банкете, и о нарядах, и даже о том, что Московскому не нужно так бережно с ней обходится, не исчезают в розовом тумане. Миша вводит в неё палец, не отстраняясь, впрочем, ртом. Сначала чуть-чуть, едва ли на ноготок, а потом глубже и глубже, разминая упругие стенки. Вынимает и снова вводит, не забывая выцеловывать рассыпанные по животу родинки. Камалия извивается, громко выдыхая в жаркую темноту ночи, стонет, желая, чтобы эта мука не кончалась никогда. Подаётся тазом, желая насадиться на этот умный прекрасный язык, но Миша ей не даёт: отодвигается в самый последний момент и вводит второй палец, интенсивно вдавливая его куда-то глубоко и сладко. — Миш-ш-ш! — она шипит, выгибаясь до хруста в спине, смыкает колени, вздрагивая всем телом. Внутри разрастается большой теплый шар, заполняющий все её естество яркой искристой энергией. Ноги сводит судорогой, но не болезненной, а приятной, в глазах темнеет, и все, что остаётся ей от мира — крепкие руки мужа, бережно придерживающие ее за бедра. — Тише, милая, тише, — шепчет он ей на ухо, когда оргазм чуть-чуть отступает. Камалия обмякает под ним, пытаясь отдышаться. Говорит, сбиваясь на частые вздохи: — Где ты… Где ты только выучился такому, бесстыдник? Михаил хитро улыбается. Укладывается сверху, не сильно, впрочем, налегая. — Я очень наблюдательный, — говорит он, целуя зарумянившиеся щеки жены. — И талантливый. Камалия хмыкает, заводя растрепавшиеся золотые локоны за ухо. — И скромный. Михаил хихикает, совсем как мальчишка, и кивает, самодовольно прищурившись: — А как же без этого? Без этого совсем никуда. Таким ты меня и любишь, а? Камалия взгляда от мужниных глаз не отводит. Смотрит внимательно, пытаясь выискать в голубых озёрах захватчика и воина, сжегшего, унизившего и поставившего ее на колени. Но находит только нежность, доброту и немного лукавства. — Люблю, — отвечает она, опуская ладошку на грудь, прямо над бьющимся заполошно сердцем. — А ты меня? Любишь, отвечай? Миша улыбается, хотя и немного грустно: — Всем своим черным сердцем, жаным. Камалия прикусывает нижнюю губу, хмурится, размышляя, стоит ли ей поднимать эту тяжёлую тему сейчас, но Михаил решает за нее, приподнимаясь на локтях и жадно осматривая ее тело. Спрашивает, уже который раз за этот долгий день: — Будешь со мной? Женой мне, не только перед Богом, но и перед людьми? — А ты мне мужем? — спрашивает она нахально и обняв ногами худые бедра, резко толкается вверх, меняя их местами. Михаил только охает удивлённо, но, быстро сориентировавшись, укладывает ей руки на талию, не удерживая, а просто не желая терять контакт. Камалия усаживается удобнее, потираясь ягодицами о твердое и горячее тело. Заводит руку за спину и без какого-либо смущения обхватывает длинный — почти до пупка — член юноши. Набежавшее из щели становится отличной смазкой, и девушка несколько раз плотно проводит рукой по увитому венками стволу, вызывая рваные вздохи. Потом опускает руку ниже и нежно массирует поджавшиеся яички, добиваясь тихого стона. — Будешь мне мужем, а? — усмехается она, приподнимаясь, и приставляя к своему сочащемуся входу подрагивающий член. — Буду, — отвечает Миша, коротко толкаясь внутрь. Крупная головка заполняет неожиданно полно, и Камалия стонет, не в силах противится желанию насадиться сильнее. Опускается медленно, чувствуя, как все внутри расступается под натиском твердого и горячего органа. Боли она не чувствует — ей не впервой — но Миша все равно замирает, беспокойно заглядывая ей в глаза. — Все хорошо, кояшым, — говорит она, двигая на пробу бедрами, — дай мне себя. И Миша даёт. Садится на край постели, и, приподняв ее на руках, начинает раскачивать вверх вниз. Это приятно. Гораздо приятнее, чем было с предыдущими Камалии. Тагир — правая рука Есугея, относился к ней бережно, но не нежно, в первый раз почти порвав. Она была тогда совсем маленькая — по-человечески годков двенадцать — но уже кровила, что делало ее полноправной девушкой. Ставленник брата остановился после первого ее рыдания, принес тряпки и воду, но сам не утешил — отдал нянькам. Те, конечно объяснили, что так, мол, оно с каждой девочкой бывает и это нормально. Терпи, милая. Как ты рожать-то будешь? Все женщины свою силу через боль забирают. Так что все последующие разы Камалия стискивая зубы и отдавалась, не чувствуя ничего кроме жжения и ноющей боли. К ней, кровной сестре великой столицы мира, всегда относились с уважением и почтением. Выносить такое незначительное неудобство было всего лишь одной из ее обязанностей в тот период, и она намеревалась выполнять её с честью. Тем более, что Тагир был хорошим человеком: никогда не бил и не обижал, одаривал подарками и помогал с городскими делами. Да, он не жалел ее участи, как и все в то время считая, что так уж женщинам положено, но это не вызывало в ней ни боли, ни злости. У него свой долг — с луком и на коне, у нее свой. Таковы обычаи, такова жизнь. А потом Тагир умер во время очередного пришествия монголов, и на смену ему появился Керим. Он был человеком. Камалия сама его себе выбрала — в тот момент она уже не так зависела от брата и могла себе позволить иметь наложников. Ее тело подросло и чуть округлилось. Вместе с жиром, осевшим на бедрах и груди, пришло первое удовольствие. Керим был сильным, способным и очень красивым. Камалия застала его ещё мальчишкой и от года в год наблюдала, как ширятся плечи, твердеет взгляд и наползает на щеки щетина. Он был с ней недолго — всего пять лет. И года эти были скрашены приятными беседами и ласковыми поцелуями. Один единственный раз, когда они были вместе Камалии не запомнился — она была пьяна после долгого боя и жаждала простых удовольствий, а Керим не смел, да и не хотел отказывать. Есугей убил его, как только прознал о содеянном, и наказал сестре более никогда не пытаться водиться со смертными. А потом появился Михаил и… Камалия вскрикивает, сжимаясь при особо сильном толчке, Миша целует её в шею, прикусывает почти до крови и хрипит прямо в ухо: — Будь со мной, Кама. Не думай, слышишь? Я знаю, знаю, но… Не думай, прошу тебя. Она хватается за его спину, чувствуя под пальцами бугристые шрамы. Прижимается тесно-тесно, пряча в золотых волосах слезы, стонет протяжно и долго. Миша заводит руку между ними, нащупывает горячую пульсирующую удовольствием точку и гладит ее, вбиваясь глубоко и мощно. Камалия кричит, запрокидывая голову. Удовольствие, радость, печаль, любовь, грусть, все мешается в ней, вырываясь наружу криком и новой волной дрожи. Миша следует за ней через секунду, стискивая в объятиях, хрипит что-то то ли на польском, то ли на немецком, утыкаясь лбом в ее плечо. …Миша появился гораздо раньше, конечно. Маленький мальчик, привезенный в ставку Есугеем, полоненный и безвольный, он, в отличие от других детей, никогда не плакал и, выходя из покоев брата вечерами, никогда не стенал. Камалия тогда не знала, что делает с детьми брат. Думала бьёт или ещё что-то такое. Может заставляет прислуживать или драться между собой — ей были не интересны его поступки. Он был ее дорогим апаем — солнцем и луной ее мира. Только много позже, когда Михаил вырос и заимел имя и репутацию при дворе, она поняла, зачем брат возил его за собой хвостом. От осознания стало мерзко. Не за поруганную честь мальчишки — они с Московским не дружили тогда и не знались — за поступки брата. Москва, впрочем, оставался всегда подле, кажется, не стремясь менять положение вещей — ему было выгодно находиться под протекцией Есугея. До какого-то времени. А потом он исчез из свиты брата и стал творить свое государство. Многие города смеялись. Позорище какое — подстилка Улуса и в Столицы метит. Глупый орус, глупый мальчишка, возомнивший о себе невесть что. Верный слуга, укусивший хозяйскую руку. Но Камалия помнила гордо выпрямленную спину мальчика, хромой походкой выходящего из покоев брата, и не улыбалась вместе с другими. Михаил становился угрозой. И угрозой большой, через почти полторы сотни лет постучавшейся к ней в дверь факелами и шашками. Теперь же, когда они сочетались законным браком и все обиды что его, что ее были забыты, он тихо трясся под ней, капая горячим и наверняка солёным на плечо. — Күңел нурым, йөрек маем, сөеклем, синең белән нәрсә бар? — зашептала она, гладя его по голове. Он отвернулся, не желая демонстрировать слабость, но Камалия приникла ближе, оглаживая безволосую щеку. — Син кайгырырга тиеш түгел. — Я не грущу, — ответил он хрипло, не поворачивая головы. — Мне хорошо, Кама. Лучше, чем когда-либо, ты… Ты так на него не похожа. Больно кольнуло осознание. К горлу подкатила горечь и желчь, но девушка усмирила свои чувства. Их первая брачная ночь обещала стать порой откровений, и рука об руку с приятными шли те, которые хотелось бы не получать. Но разбираться и с теми, и с другими приходилось прямо сейчас, потому что позже уже ничего не будет иметь смысл. — Прости меня! Әгәр мин сиңа ярдәм итә алсам, әгәр мин ул вакытта гына белсәм идә… Он отстранился от нее, приподнял, выходя из расслабленного тела, и ссадил рядом. Потянулся за нательной рубахой, но Камалия перехватила ладонь, прижала к груди и заглянула в покрасневшие глаза. Заговорила, яростно открывая душу: — Не надо, жаным! Син минем курыкмый, матурым, мин моны синең күзләреңдә күрәм! Я не Есугей! Я не сделаю тебе плохо, веришь? Мин сиңа хыянәт итмим, сүз бирәм. Мин синең булырмын. Я не предам тебя, я обещаю. Буду твоей так, как оно положено. Мы же с тобой вместе теперь, слышишь? Он поджал губы, занавесился челкой, как щитом, но руки не отдернул. Помолчал пару мгновений, а потом притянул ее к себе, баюкая в объятиях. Камалия шмыгнула носом, уткнулась в безволосую грудь и позволила утянуть себя дальше на кровать. Миша укрыл их простыней и погасил тлеющую у кровати лучину. Зашептал в макушку тихо-тихо: — Ты права, Кама, прости меня. Мы теперь с тобой вместе. Ты жена мне, и я… Ант итәм сиңа, сине беркем дә кагылмас. Югыйсә, мин аларны җир юк итәм. Веришь? Она кивнула и, разморенная прожитой страстью и нервами, провалилась в темноту сна.