Весна пахнет розами

      Весна обычно ассоциируется с возрождением, любовью. Когда раскрываются цветы и тает снег, когда вместо теплых пуховиков люди надевают куртки, порой даже не застегиваясь. Когда они улыбаются пению птиц и запахам природы, продирающимся сквозь городской смрад — смрад дыма и мусора. Когда трещат по швам мостовые и бетон, когда вместо снега заряжают дожди. Когда солнце не белое, а желтое, и оно греет тебя так, слегка-слегка, словно неуверенно целуя. Эта весна была другой. Ненужный Человек понял это ещё при пробуждении, едва открыв глаза, услышав пение птиц, но не ощутив тепла в груди, которое приходило к нему, как и к каждому человеку, пережившему зиму. И когда он поехал на похороны, он знал — эта весна, этот первый день весны, войдет в историю, и он сам, пухлощекий, низкий и печальный, сейчас ходит по страницам будущего учебника.       Похороны… разве могут быть похороны первого марта? Оказываются, могут — и уж лучше так, чем двадцать девятого февраля, конечно, лучше так: ведь первое марта приходит каждый год, а безвременье под названием двадцать девятое февраля случается лишь раз в четыре года. И похороны весной лучше похороны зимой. Каждому, думал Ненужный Человек, приятнее и предпочтительней было бы умереть весной, когда земля теплеет, лёд истлевает, и все вокруг цветет и благоухает. Ты умираешь, но мир продолжает жить. И это совсем неплохо. Напротив, если бы ты умер, и вместе с тобой умер мир, никто бы не помнил тебя, никто бы не дарил тебе прекрасные белые и красные розы.       Эта весна запомнится ему и миллионам людей весной черной, как котелки на головах людей, пальто и траурные жакеты, черной, как чернозем, выпирающий из-под слоя снега, и вороны, каркающие со своих тонких черных ветвей. А ещё, думал Ненужный Человек, идя вдоль очереди, она запомнится всем буйным цветением и удивительно теплой погодой, точно сам Господь Бог, в существовании которого он сомневался до сегодняшнего момента, почтил память и попытался утешить скорбящих.       Он шел вдоль очереди, вдоль людей с нарисованной на зеленых спинах «ПРЕССОЙ», вдоль защитившихся металлическими ограждениями полицейских в масках, вдоль тысяч разномастных, непохожих людей — красивых и уродливых, старых и молодых, здоровых и больных. Он видел женщину в коляске, женщину в годах, мужчину с бомжеватым видом, темнокожего мужика в очках, девушку, которой едва можно было дать двадцать, видел одетых тепло и легко — один, кажется, не ощущал послезимнего холода и предпочел придти в шортах и майке. Он видел стоявших у забора в храм и сам храм, его поразительные купола, и слышал его трезвон — трезвон, вселяющий неясное, но очень светлое чувство, будто его душу омывали в самых чистых водах и проносили сквозь крещенское пламя.       Встав в конец очереди, он поздоровался с милым старичком, таким старым, что его лицо чуть ли не свисало с черепа, но глазами такой же поразительной красоты, какой обладал сей печальный мартовский день и храм, видневшийся вдали. Ненужный Человек отметил, что сегодня хорошая погода. Старичок кивнул, сказал: да, в такую погоду идеально гулять в парке. Ненужный Человек, поэт по натуре, не удержался: «Резонировать с весной?». И собеседник хитро ему улыбнулся.       Он был в числе тех, кто видел черный катафалк и разглядел даже часть гроба — здорового, светло-коричневого, из добротного дерева. Он видел, как мужчины в черном его вытаскивают из машины, он кричал среди тысяч: «Навальный! Навальный! Навальный!». Он одним из первых закричал, не замечая, как ком внутри сдавливает горло, не позволяет говорить: «Спасибо!». Его голос тонул в гуле колоколов, увязал среди прочих голосов, и он не боялся, не злился, кажется, даже не скорбел. Он радовался своей горькой, непостижимой для тех, кому все равно, радостью — той радостью, которую разделяли люди, резонировавшие с весной по-новому. Когда гроб занесли в храм, он ждал, вглядывался, зная, что ничего не увидит, и его не смущал ни наряд полиции позади, ни ограждения, которыми они, якобы защищая людей от самих себя, защищались сами от скорбящей и, стоит заметить, совсем не опасной толпы. Эта толпа вооружилась розами, их щитом стала любовь, тяжелая, разрывающая сердце на части. И если опасность была, она имела иную природу, нежели опасность от огнестрельного оружия.       Сквозь шум людей, тысяч, если не миллионов, храбрых, чудесных людей, он слышал пение московских воробьев. А потом, запрыгнув в вагон метро, поехал к кладбищу. Вместе с ним запрыгнуло ещё человек десять, и все они, идущие минут пять в одном направлении и выучившие друг друга, словно собирались дружить долгие года, переглядывались. Никто не улыбался, ни махал рукой, не подавал знаков. Но все десятеро знали, что сейчас их соединяет нить нерушимее кремня, и путь они держали в одно и то же место. Вышли. Посмотрели в телефоны. Побежали. Ненужный Человек посмотрел в телефон чуть раньше, поэтому предпочел бежать вместо того, чтобы ждать, когда поезд довезет его куда надо — он доверился собственному времени, своим ногам, и побежал, обгоняя ветер, не видя, что те десятеро превратились в три десятка, а когда он вылетел наружу, на пьяный от свежей свободы воздух, который не могли заглушить ни выхлопные газы, ни разговоры миллионов москвичей, он не заметил, как их стало уже пятьдесят, как они влились в русло в стократ больше.       Он пока не знал, что пропустил краткий миг, когда люди благодарили мать. Он пока не знал, что в прямом эфире многих оппозиционных каналов сейчас находится не меньше людей, чем тех, кто вышел на улицы. Не знал, что из храма появились первые фотографии. Он бежал.       Всё хотели проститься. Многие думали: «Сегодня наступила весна, но как же далеко ещё до весны». Летевший по весенней Москве Ненужный Человек, на самом деле рыжеволосая низенькая девушка с парой килограмм лишнего веса и красными от пролитых за эти годы глазами, думал иначе. Вернее, она. Она летела, как птица, на Борисовское кладбище, и повторяла: «Весна пришла!». Она шла по мосту с алой розой в руках, бежала к морю людей, живому, изменчивому, как мир, морю одежд, кожи, волос, голосов, взглядов, слов. Казалось, люди заполонили собой весь мир. Они битком набились на парковке, как в сюрреалистическом сне, однажды приснившемся ей, они плотными, как тело, полосами тянулись к металлоискателям, возле которых дежурило не меньше дюжины простых полицейских в серых пятнистых униформах, и собственные шаги отдавались в ушах музыкой.       «Дайте проститься, дайте проститься!».       «Нет войне, нет войне!».       «Спасибо, Алексей! Мы с тобой, Алексей!».