Air

Тело у Бака тонкое, длинное, звонкое, как струна. И сквозь обжигающий пустынный жар он ходит без майки. Голову не покрывает. Баки хочется сказать «мальчишка», хотя из них двоих Бак – серьёзнее, глубже, вдумчивее, взрослее. Но Баки на три с хвостиком года старше. Не то чтобы он считает. Не то чтобы это важно. Бак весь золотится на солнце. Кожа, волосы. Почти все они с непривычки обгорели после смурной, с мутным светом Англии, покрылись шелушащимися красными пятнами. Но не Бак. К Баку солнце липнет. И Баки постоянно отирается рядом, потому что боится, что золотой Бак окончательно сольётся с золотым песком, безвозвратно потеряется, если хоть на миг упустить из виду. Он бы за руку его всё время держал для надёжности. За руку, под которой «Крепость» – пушинка, скользящая по воздуху без двигателей, как пёрышко. Нелепо думать, что Бак может сгинуть на земле. Если он где и исчезнет, то в небе, в прозрачном сияющем потоке. Баки имя ему дал сразу же из смутного тогда ещё желания присвоить себе. Что я назвал – то моё. И плёл что-то про какого-то парня похожего. Но он никогда не встречал никого, похожего на Гейла Клевена. Нет и быть не может такого второго, хоть отдалённо подобного. Мир не выдержит, треснет посередине. Бак даже улыбается не как все. Такими губами невозможно просто улыбаться. Баки каждый раз растворяется весь в долгом мгновении между приподнятым уголком рта и настоящей улыбкой. Бак не даёт ему никаких новых имён. («Поцелуй меня, Джон. На удачу.») Пока есть Бак, Баки не нужна удача. Без Бака воздух его не выдерживает. Подводят любовно выпестованные Кенни моторы и крылья. «Джон Иган. На два часа.» И не надо ничего больше. Так же твёрдо, как то, что «Джон Иган» – это его имя, Баки знает, что снова умеет летать. И что вот он, рай, прямо в перекрестье колючей проволоки лагерной ограды. Рай – это один на двоих воздух у них в лёгких.