Амур и Психея

От поцелуев Воланда всегда становилось томно, жарко, точно он был – сам огонь, неугасимое пламя, лижущее кожу. В посмертии Мастеру частенько случалось мерзнуть, но не с ним, только не с ним. В его объятиях всегда было тепло, точно у хорошо разогретого камина, и пот мгновенно выступал на лбу. Поэтому Мастер порой приходил, как он сам говорил, погреться в объятиях, но даже после стольких месяцев эти объятия неизменно превращались в страстные поцелуи, а затем… а затем Воланд неизменно взмахом руки гасил все свечи и задергивал шторы, и комната погружалась в темноту. Мастер гадал, что это – природная стыдливость или странная светобоязнь, но отметал первый вариант как несостоятельный. Какая может быть стыдливость у Сатаны, помилуйте? Ему всякий раз хотелось попросить не гасить света, но он отвлекался на ласки и забывал. В кромешной тьме чувства делались ярче, сильнее, они будто становились отдельными действующими лицами, и вот уже Воланда ласкал не Мастер, а тысячи его копий, наполненных неутолимой похотью. Они целовали, врывались языками в потаенное местечко между ягодицами и бесстыдно предлагали себя, со стоном разводя ноги. Вот только сегодня Мастер твердо решил, что будет умолять не задувать свечи, потому что ему хотелось… видеть. Ему не хватало воспоминаний о горящем страстью взгляде Воланда (или холодном, сдержанном? Он не узнает, пока не посмотрит сам), о раскрывающихся от стонов губах, о запрокинутой голове и длинных ногах, между которыми он, Мастер, часто устраивался. С этой просьбой в сердце (а на самом деле – ниже, ох как ниже) он пришел сегодня в спальню к Воланду и сначала невинно устроился у его ног, потом – на коленях, а под конец в тех самых жарких объятиях. Он знал, что будет дальше, наперед, поэтому успел перехватить руку Воланда прямо перед взмахом. – Мессир, позвольте… – голос его удивительным для него самого образом дрожал, будто он просил о какой-то великой милости. – Прошу вас… оставьте свет… – Зачем? – вдруг как-то нервно ответил Воланд и даже, кажется отстранился, насколько позволяла ему спинка кресла. – Я… хотел бы… видеть… вас… – Исключено. – Воланд так ощутимо занервничал, что Мастер уже пожалел о своей просьбе. – Почему? – мягко спросил он и, желая сгладить напряжение, неловко пошутил: – У вас разве отрастают хвост, рога и копыта в моменты близости? По затравленному взгляду Воланда Мастер понял, что случайно, абсолютно случайно, сам того не желая, попал в яблочко. Неужели… но как же… нет, погодите… А впрочем… что такого? И такой нелепицы стеснялся грозный владыка ада? – Если и так, – медленно, боясь спугнуть, начал Мастер, – я не вижу в этом ничего постыдного… – Зато я вижу, – голос Воланда отдавал сталью, и акцент как будто усилился от волнения. Он выпутался из объятий Мастера, встал и отошел куда-то к окну, обхватив себя за плечи. От этой беззащитной, такой человеческой позы у Мастера защемило сердце. Неужели даже сам Дьявол чувствует стеснение и стыд, боится, не принимает самое себя и нервничает? Что уж говорить тогда о людях, несравненно менее величественных и коротко живущих созданиях?.. – Представьте, милейший Мастер, – медленно начал Воланд, весомо роняя слова, – что нынешний ваш облик, тот, который вы считаете частью себя, который говорит о вас порой больше, чем слова, который вам привычен и мил, в один момент изменят до неузнаваемости, изуродуют, и из живого света, многокрылого ангела, прекрасного ликом, вы превратитесь в… – он чуть не повысил голос, но вовремя остановил себя. – В общем напрягите фантазию и вообразите себе любые увечья: отсутствие рук и ног, зашитый рот, снятую кожу, – и вы, возможно, примерно поймете, как я ощущаю себя… На самом деле в этом монологе не было нужды – еще до первых слов Воланда Мастер представил себе все вышеописанное и внутренне содрогнулся. Он понимал, что в полной мере никогда не сможет почувствовать то, что ощущал его любовник, но как писатель постарался найти в своей душе и прошлой жизни хотя бы что-то отдаленно похожее. И действительно, когда-то давно, еще будучи нескладным подростком он с отвращением разглядывал в старом мутном зеркале свое тело – внезапно изменившееся до неузнаваемости, исказившееся, точно под действием проклятия, угловатое, покрытое по плечам и груди красными болезненными россыпями. Это было не сравнимо, но… неуловимо знакомо. Он тоже тогда ощущал, будто его изуродовали, и детское тело его теперь навсегда утрачено вместе с частичкой его души. Тогда ему помогло одно – соседский мальчишка, который с юношеским пылом целовал и трогал его, не обращая внимания ни на по-горилльи вытянувшиеся раньше остального тела руки, ни на красные созвездия. Он хотел его, так сильно хотел, что даже не замечал изъянов, на разглядывание которых сам Мастер потратил долгие часы. Может, та же тактика поможет и теперь?.. – Мессир, – аккуратно начал он, встал с кресла и медленно подошел к Воланду, не решаясь, впрочем, пока что коснуться, – я не испытал в своей земной жизни и толики ваших страданий, однако… позвольте мне облегчить их… – Облегчить? – сказал Воланд с горьким смешком, но все же повернулся к нему. – И каким же образом, позвольте узнать? – Оставьте свет, – глядя прямо ему в глаза произнес Мастер, надеясь, что взгляд скажет больше, чем слова. Воланд колебался долго. Он смотрел на Мастера, прикусив губу и как будто что-то оценивал, примерял – возможно, пытался представить, как тот поведет себя, но в конце концов сдался и махнул рукой: мол, делай, что хочешь, безумный смертный. Душа Мастера запела, но он попытался не показать виду: очень медленно приблизился к Воланду и поцеловал, показывая, что никуда не торопится сам и Воланда не торопит тоже. Какое-то время они просто соприкасались губами, лицами, гладили друг друга, а потом Мастер осторожно снял с любовника сюртук, а потом расстегнул рубашку. Тот стоял с выражением ангельского терпения на лице, будто предчувствуя, что скоро все закончится: Мастер увидит (что же все-таки? рога? хвост? копыта? шерсть? когти? все вместе и звериную морду в придачу?) его страшный лик, испугается и отступится, сбежит, понукаемый страхом. Однако этого не произошло. Встав на колени, чтобы расстегнуть чужие брюки, Мастер вдруг понял – вот оно, что-то происходит сейчас! – и поднял голову вверх. На высоком царственном лбу Воланда, распустились, словно два противоестественных цветка, рога – небольшие, черные, витые. Такие могли бы быть у сайгака, но представлять морду этого животного на месте головы Воланда сейчас не стоило, чтобы не рассмеяться. Привстав, Мастер протянул к ним пальцы и коснулся их так аккуратно, как будто они были хрустальными. Под пальцами заскользила ребристая твердость, приятная и слегка шершавая, и Воланд тоже опустился на колени, смиренно давая любовнику потрогать все – от основания до кончика. Возможно, в прошлой, советской жизни, бедной на чудеса и магию, Мастера бы и испугали эти рога (или, по крайней мере, немало удивили), но теперь, в посмертии, увидев в свите Воланда столько разного и научившись самостоятельно некоторым фокусам, он мог только пожать плечами. Рога… что ж, ну рога и рога, с кем не бывает. Было бы из-за чего поднимать такой шум. Но тут Воланд приспустил брюки, и откуда-то из-за его спины ввысь взвился тонкий гибкий хвост, увенчанный треугольным кожистым отростком. Такого Мастер… ожидал, но не был готов, поэтому с приоткрытым ртом следил, как тот виляет и бьется во все стороны, точно взбесившийся хлыст. – И как вам? – иронично спросил Воланд, наблюдая за его лицом. Он явно заметил и удивление, и замешательство. – Я… просто в первый раз вижу такой длинный… хвост, мессир, – промямлил Мастер, стараясь сохранять серьезное выражение лица, приличествующее моменту. Протянув руку ладонью вперед, он вопросительно посмотрел на Воланда и, когда тот слабо кивнул, поймал пальцами хвост, чтобы рассмотреть его внимательнее. Тот был крепким и сильным, покрытым совсем тоненькими, но жесткими волосами где-то до середины, а кончик, примерно с половину ладони шириной, – упругим и мягким, точно ушной хрящ. Его можно было легко сдавливать, гладить пальцами, ласкать… Не думая ни секунды, Мастер высунул язык и провел им по кончику-треугольнику, а затем взял его полностью в рот. Воланд при этом сначала задохнулся, словно Мастер позволил себе величайшую дерзость, а потом, кажется, забыл как дышать. – Вы… что делаете?! – спросил он с таким неверием в голосе, как будто подозревал, что собственные чувства его обманывают. – Мне кажется, это очевидно, мессир, – спокойно ответил Мастер, на секунду вынимая хвост изо рта. Когда это все начиналось, он думал, что будет делать что-то ради Воланда (и согласен был даже сотворить нечто против собственной воли), но теперь понял, что хвост так пленил его, что он теперь не оторвется от него ни на секунду уже исключительно для собственного удовольствия. Хвост приятно было обводить языком во рту, посасывать, точно ствол, пытаться заглотить глубже или выпускать наружу и ласкать поцелуями. Он крыл в себе новый неизведанный мир ощущений, и фантазия Мастера понеслась вскачь. Он представлял, как хвост войдет в него, тонкий и юркий, как будет извиваться внутри и пронизывать его тело; как обовьется вокруг его члена, пока Воланд станет ритмично насаживать его на собственное мужское естество; как отхлещет его по ягодицам, звонко и больно; как… о, сколько применений можно было бы найти этому в высшей степени замечательному хвосту, и Мастер надеялся их все воплотить в реальность. Но пока что он просто продолжал облизывать и посасывать, вбирать в рот свивающиеся кольца и краем глаза следить за реакцией Воланда. После первого шока тот задышал чаще и полуприкрыл глаза, всем своим видом показывая, что ему приятно происходящее. Кажется, хвост был его чувствительным местом, чего никто из многочисленных любовников и любовниц не удосужился проверить. Мастер засчитал это за свою победу и решил немного ускорить события. Ему хотелось видеть Воланда полностью голым – с этими рогами, хвостом и… а, кстати, чем еще? – Мессир, – осторожно прошептал он на ухо, – есть ли еще что-то, что я должен увидеть? В этот раз Воланд не напрягся, просто щелкнул пальцами, не открывая глаз, и с него исчезли брюки вместе с сапогами и исподним. Под ними оказалось… то, что там, наверное, и должно было оказаться – копыта, от которых вверх до колен поднималась черная шерсть. Из-за них ноги как-то странно противоестественных изогнулись, и Мастер скривился от сострадания, точно от ожога. Наверняка все эти физические метаморфозы несли жуткую боль или по меньшей мере неудобство. А уж скрывать их на протяжении всего того времени, что они были любовниками, пусть и в темноте, наверняка стало пыткой: ни стукнуть о спинку кровати, ни повернуться неловко, ни задеть случайно… сущий кошмар, если вдуматься. – О, мессир! – Мастер так расчувствовался, что обнял Воланда, пытаясь через прикосновение сказать, как он ему сочувствует и каким был дураком, что не начал этот разговор раньше. – Полно вам! – Воланд даже неловко рассмеялся, не понимая, чем вызвана такая реакция. – Ну как, нравлюсь? – спросил он спокойно, не выказывая прежней нервозности. Посмотрев на него, Мастер сложил все частички пазла. Воланда не заботило мнение других о его искаженном облике, как могло показаться в начале. Просто тот действительно напоминал мессиру о делах давно минувших дней, которые, кажется, оставили глубокий след в душе, если таковая вообще у него была. Однако за давностью лет он мог смириться со своим видом, если бы захотел… если бы. Возможно, здесь ему бы пригодилась помощь Мастера. – Очень, – выдохнул он и улыбнулся. – Признаться, я ожидал чего угодно: свиного рыла, клыков, когтей, но это… – он зарылся носом в густую шерсть на икрах Воланда и огладил ладонью одно из холодных копыт. – Это?.. – спросил Воланд с каким-то недоверием, будто знал, что Мастер сейчас скажет, и заранее находил это чушью. – Это… прекрасно, – Мастер поднял на него глаза и попытался вложить в свой взгляд и тон весь восторг, который был в его душе. По лицу Воланда, словно тени, пробежали эмоции, и их было так много, точно он не мог определиться, какую выбрать и что дальше сказать. Сам Мастер смог уловить только то, что его явно считают странным, подозревают, что он шутит, и хотят покрутить пальцем у виска. Но вместо всего этого Воланд задумчиво посмотрел на него и, погладив по щеке, сказал: – Такой странный вы человек, mon cher ami (мой дорогой друг), такой странный… – Поэтому я и с вами, не так ли, мессир? – хитро спросил Мастер, укладываясь на пол рядом с лодыжкой Воланда, переходящий в копыто, чтобы разглядеть ее поближе. – Я бы хотел… Но договорить ему не дали. В мгновение ока Воланд набросился на него, покрывая поцелуями шею и грудь, пробираясь цепкими пальцами под пояс брюк и сжимая его бедра коленями. Мастер не успевал отвечать, но, кажется, от него этого и не требовалось. Нужно было только одно: послушно принимать ласки, изгибаться и мысленно репетировать в голове, как предложить одну из идей, которая пришла ему на ум при виде хвоста. Впрочем, обдумывать формулировки именно сейчас было сложно, потому что Воланд одним рывком прижал его колени к груди и добрался языком и губами к самому сокровенному отверстию в человеческом теле, в данный момент отчаянно сжимавшемуся и жаждущему проникновения. Оно не заставило себя долго ждать – спустя какое-то мгновение в него вонзился потрясающе длинный (может, он – тоже часть нового облика?) и скользкий язык Воланда, и закружил, задвигался вперед-назад, имитируя движения мужского достоинства. От каждого толчка хотелось кричать, но Мастер сдержался единственно затем, чтобы слабым срывающимся голосом попросить: – Мес… сир… я хочу… – Что угодно, mon ami (моя любовь), – ответил Воланд с такой страстью, что у Мастера внизу живота еще больше потяжелело. – Хочу… ваш хвост… внутри… Если бы ситуация была другой, Мастер не удержался бы от смеха, увидев шокированное лицо Воланда, но сейчас на это не было сил. Он только мысленно поздравил себя, что, кажется, смог удивить самого Сатану, Отца порока, и притянул того ближе, подставляя раскрытые ягодицы. – Напомните мне после расспросить вас о том, что вы там еще напридумывали с разными частями моего тела. Полагаю, мне нужно быть морально готовым к… самым разным фантазиям, – с деланной строгостью проговорил Воланд, но не отстранился, а… черт возьми, провел кончиком хвоста по животу и внутренней поверхности бедер любовника, затем спустился на ягодицы, покружил около входа и… с некоторым усилием, но все же проник внутрь. У Мастера помутилось в голове от одной мысли о том, ч т о сейчас с ним происходит. Он не видел, но чувствовал, как внутри его тела беснуется, точно шомпол, что-то гибкое и твердое, распирающее изгибами стенки и… ох, надавливающее кончиком на ту самую сладкую точку внутри – раз! другой! третий! Он бы многое отдал, чтобы посмотреть со стороны на себя, лежащего на полу с разведенными ногами, стонущего и разверстого, на склонившегося над ним тяжело дышащего растрепанного Воланда, более всего сейчас похожего на обычного человека, с явным удовольствием наблюдающего, как скрывается в чужом теле его собственный хвост… – Sie sind wunderschön, herr Meister, wie schön sie sind (Вы прекрасны, герр Мастер, как вы прекрасны), – зашептал Воланд, но затем дыхание его сбилось, и он резко продолжил: – Das ist es, ich kann es nicht mehr ertragen (Все, не могу больше терпеть)! Одним слитным движением он аккуратно вытащил хвост и заменил его своим мужским достоинством. Если бы Мастер был обычным человеком, такие действия причинили бы ему боль, но в посмертии подобное не было ему страшно. Напротив, он ощутил такой прилив удовольствия, что сильно сдавил своего любовника в объятиях, скрещивая лодыжки за его тазом. Им обоим не потребовалось много времени, чтобы дойти до пика: первым излился, дыша, точно загнанный зверь, Воланд, а за ним и Мастер, помогая себе рукой. Измученные, они повалились на пол и на несколько минут погрузились в молчание, думая каждый о своем и восстанавливая дыхание. – Не думал, мессир, что вы настолько вежливы, чтобы даже в пылу страсти не забывать о вежливых обращениях, – первым нарушил тишину Мастер и устало повернул голову к Воланду. Тот вяло махнул рукой, показывая, что оценил шутку, и ответил, медленно выговаривая слова, точно еще не совсем придя в себя после произошедшего: – А я не думал, h e r r Meister, что вы настолько… порочны… – Ну что вы, мессир, я не считаю это порочностью. – Мастер перекатился на живот и навис над Воландом, с мягкой улыбкой заглядывая тому в глаза. Рога и копыта, как он заметил, исчезли. Хвост, надо полагать, тоже. К сожалению. – Мне кажется, это… профессиональная деформация. Нам, писателям, вечно приходится что-то выдумывать… – Вы хорошо выдумали, – вдруг очень серьезно сказал Воланд и погладил его по голове. – Благодарю. Но моя просьба все еще в силе: расскажите, что еще пришло в вашу прекрасную голову? – А может… – Мастер чуть сам не задохнулся от дерзости собственной идеи, – мне лучше… написать? Воланд сначала неверяще помотал головой, а потом расхохотался. – Повесть о ночах любви с дьяволом? Не думал, что вы опуститесь до дешевых эротичесих романов! – Поверьте, мессир, мой роман не будет дешевым, – с чувством проговорил Мастер и поцеловал руку любовника. – Я воспою вас, как подобает вашему положению. – Я с удовольствием почитаю, дорогой друг. Не обещаю, что позволю читать кому-то другому… – Это и не нужно. Вы – моя самая благодарная аудитория.