Ты моя сладость

Can you feel my heart — Bring me the horizon

Когда Юнги становится таким, Чимин сделать ничего не может. Он себя чувствует слабым, беспомощным и ненужным. Смотреть, как Юнги закрывается ото всех, отталкивает на максимально далёкое расстояние, игнорирует — больно. Пак кутается в огромный свитер, ёжась от холода, что инеем покрывает болезненно жмущееся сердце изнутри. Оно болит за Юнги. — Когда ты начнёшь выбирать себя? — искусанными губами шепчет Пак. В ответ лишь тишина. Мин на него даже не смотрит, отвернувшись от камеры. Отпивает глоток пива прямо с горла бутылки и смотрит в никуда. — А как это — выбирать себя? — ухмылкой, которой он может обмануть кого угодно, но только не Чимина, до покалывания в кончиках пальцев желающего его сейчас обнять, но это невозможно. У Юнги болит. Болит физически и нестерпимо. Но он не ноет, не снимает ролики в тик-ток со скорбным выражением лица, не рвёт на себе волосы. Нет, он даже иногда отвечает на сообщения, будто из последних сил, будто нарочно добивая себя до пустого состояния. Внутри всё орёт: дефицит, уйди, прекрати, сохрани себе. А Юн стоит на краю пропасти и с улыбкой, обнажающей дёсны, отдаёт последнее, лишая себя кислорода. — Хосоку плохо. — А тебе? — Чимин злится. Честное слово, он страшен в ярости. Но давит в себе всё это, сжимая ещё крепче рукава растянутой кофты. Пушистая ткань не пахнет человеком, лицо которого на экране выглядит слишком бледно, а очень хотелось бы, чтобы пахла. Юнги игнорирует вопрос. — Он поругался со своей девушкой. Она везде его заблокировала. Я должен его поддержать. — Поддержать его — это снова потрахаться с ним в пьяном угаре, когда на утро он даже не смотрит на тебя, называет другом, а ты потом себя по кускам восстанавливаешь? — не сдерживается, тут же кусая губу, но поздно. — Мне пора. — Юнги. — Что, Чимин? — поднимает взгляд прямо в камеру. В глазах холодная решимость и скрытая мольба: прости. — Ты правда так сильно любишь его?— Чимину не за что его прощать. Он просто пытается уберечь. — Нет. Но меня никто не любит, — слишком мудрый. Пиздец, как заебала эта мудрость. — Это неправда, — шёпотом. — Это моя правда, которую я выбираю, — честно. Уебать бы себя самого за эту правду. — Я не хочу тебя потерять, — как же хочется прикоснуться. Чёртово расстояние. Чимин ненавидит каждый километр между ними. Когда они познакомились в сети, он даже не знал, что можно так сильно ненавидеть простую единицу измерения и воздух, который закрыт между ними из-за политики, ах да, из-за пандемии. — Ты не потеряешь. Всё это длится почти год. Юнги — он отличный парень, он очень мудрый, понимающий, умеет выслушать и дать совет, а ещё он отлично умеет слать на хуй, потому что у него давно выстроенные личные границы, специфичный взгляд на мир и излишняя самоуверенность в своей правоте, которую он никому не доказывает, но всех кто не за него — искренне считает чужими. Так что да, он умеет послать, не оборачиваясь и не извиняясь. Всех, кроме Хосока, которого послать давно пора, по мнению Чимина. Юнги смотрит на себя в зеркало, ероша снова высветленные волосы и не улыбается. Не перед кем носить маску. Он рассматривает себя с жестокой дотошностью, ненавидя в себе практически всё. Каждый раз, когда его называют красивым, он делает вид, что верит, что так и есть, в душе записывая этого человека в список пустословов и врунов, потому что честный человек никогда не назовёт Юнги красивым. Симпатичным, возможно. Милым, может. Издалека. В это Мин ещё поверить может. Но про красоту… Он плескает холодной водой на лицо, опухшее после очередного алкогольного вечера, пытаясь привести себя в порядок. Вообще-то уже обед, но он встал пятнадцать минут назад, потому что… Хосок потому что. А ещё потому, что Юнги еблан и слабак. Телефон вибрирует, и он хватает его так быстро, что ненависть к самому себе возрастает ещё на пару делений его персональной шкалы. Джей Хоуп (как же хочется Мину приписать там рядом — мой): «Привет. Как ты?» Как ни в чём не бывало. А у Юнги внутри всё ломается. Трещит, рвётся и кровью с привкусом горечи заливается. Он душит внутри себя тупую надежду, что Чон хотя бы раз после их жарких ночей поприветствует его чем-то вроде: «Малыш, я по тебе уже соскучился, хотя мы были вместе каких-то пять часов назад. Мне было так хорошо с тобой» и обнимет. Обнимет, потому что будет рядом. Улыбается. Мин улыбается этой суке надежде, прежде чем выстрелить ей в упор, и с фирменной улыбкой похуиста печатает: Вы: «Нормально. Ты как?» Джей Хоуп: «Норм. Ты позавтракал?» Вы: «Нет, я не хочу. А ты?» Джей Хоуп: «Поешь обязательно и не забудь отдохнуть». Будто ему есть до этого дело. Вы: «Обязательно. Хорошего тебе дня». Джей Хоуп: «И тебе». И этот мерзкий, никому не нужный смайл-поцелуйчик в конце. Так и хочется спросить: это ты меня сейчас по-дружески целуешь в щёку, как обычно при встрече, или засосать хочешь, как вчера ночью, когда стонал, пока я опускался языком по твоему телу? Злым взглядом Мин сверлит бутылку виски. Он обещал себе, что перестанет глушить эмоции алкоголем. Но когда он выполнял обещания, данные себе? Не то, что Хосоку. — Я хочу уйти, Хо, — это решение не истеричное, оно обдуманное. Юнги очень сильно устал. Он не чувствует себя собой. Из него будто выкачали всё и продолжают качать, с улыбкой глядя в покорёженное болью лицо. — Нет, ты же не можешь бросить меня, — хватает его за руку Чон, умоляюще глядя в его глаза. Не может. Конечно, не может и остаётся. На самом деле Мин хочет уйти отовсюду. Не только из их общего проекта, из их «дружбы», где они периодически трахаются, как только девушка Хосока бросает его, но и из жизни. Ему так плохо, что он впервые размышляет о том, чтобы, блять, реально уйти. Он ловит себя на мыслях об этом внезапно. Застывает, мёртвым взглядом глядя на своё отражение в зеркале и понимает, что всё. Конечная. Терапия. Больше выходных на работе. Свободное вычёркивание токсиков, которых мудрыми советами тащил со дна, хренов спасатель, поддержка Чимина и тишина. Тишина внутри, почти что дзен. Но снова Хосок. — Она ушла. В этот раз навсегда. — Вы уже ругались и… — Нет, ты не понимаешь. Она везде меня заблокировала. Но я продолжаю ей писать. Поговори со мной. Он говорит. Когда он скучал по этим разговорам, Хосок был занят. Юнги справлялся с этим сам. И вот Хосоку больно и Юнги снова бежит его лечить. — Приедешь? Ему надо отказать. Он должен. Но слышит сдерживаемый всхлип в трубке и, блять: — Да. Да, он смотрит злым взглядом на бутылку виски, прежде чем открутить крышку и глотнуть, обжигая гортань, жмурится. Из уголков глаз брызгают слёзы и он уговаривает сам себя, что это от алкоголя. И вот теперь снова это: «Как ты?» Как он? Юнги откладывает телефон в сторону и зарывается пальцами в осветлённые волосы. Он учится не отвечать ему молниеносно. Зависимость от телефона магнитом тянет его руку к смартфону, но он игнорирует входящие сообщения в мессенджере и заходит в инстаграм. Бездумное листание ленты, тупых мемасиков и видосиков там, где нет его. Свободное от него пространство, потому что они, блять, даже не подписаны друг на друга. Да. Вот такие «друзья». На экране высвечивается сториз Чимина, где тот кривляется немного на видео, щурит свои потрясающие глаза, кусает пухлые губы и играется масками. Юнги улыбается. Он задерживает пальцем видео, чтобы полюбоваться красивым парнем, с которым дружба, да. Та самая, когда, возможно, вы готовы скатиться в кювет, нажав на газ и наплевав на всё, но у тебя Хосок, а у него Тэхён. А ещё вы так сильно боитесь потерять друг друга, если не получится, что лучше не пробовать. У Тэхёна Чонгук. У Хосока его любимая Миа. У Чимина красивые глаза. А у Юнги больное восприятие мира и себя. Это наступает. Они не то, чтобы ждали (устали надеяться вообще на что-либо, не то что на такое чудо), но оба охуевают, честно, когда: — Я купил. — Что именно? — уточняет, щурясь подозрительно, Пак. В голове стройным рядом весь список желаемых Юном покупок. Да, он помнит: новая гитара, кроссовки, которые не может себе позволить, но пиздецки хочется, а ещё альбом любимой группы, точнее все они, футболка и… — Билет. — Какой билет? На концерт? Я проспал целую жизнь? Coldplay? Halsey? — сыплет вопросами парень, пытаясь угадать, а внутри почему-то такой трепет предвкушения, будто… — К тебе, — выдохом. Улыбкой. — Если это шутка, я заблокирую тебя, клянусь, — не веря. Когда ему со смехом, который он так обожает слышать, в экран телефона тычут монитор ноутбука, на котором билеты на самолёт, Чимин роняет телефон и визжит.

Halsey — Nightmare

Вообще-то у них виски. Тот самый, что любят оба. Но они забыли о нём, потому что оказалось, когда они рядом — алкоголь ни к чему. Ещё у них ноги гудят от того, сколько прошли, а в желудках плещутся литры кофе и лица болят от смеха и от улыбок, которыми сияют, не переставая. — Нет, мы всё-таки должны выпить. Мы же впервые увиделись, нам надо чокнуться! — отвинчивает крышку на бутылке Пак, зачёсывая назад недавно выкрашенные ярким, красно-рыжим. — Мы уже давно чокнулись, — с улыбкой отбирает бутылку Юнги, завершая начатое парнем. — Разрешу тебе только один стакан, тебе нельзя больше. — Сегодня можно. — Я сказал нет. От этого властного «нет», оба вздрагивают, ловя мурашки по телу, и прячут взгляды в пустых, пока что, стаканах. — Принесу колу, — встаёт Чимин. Пить вместе вкусно и на расстоянии, по телефону, и вот так, сидя бок о бок, тихо разговаривая. Откровенно. Темнота позволяет, как и алкоголь, которого немного, но всего пару глотков будто ограничения сняли, которыми держались с самой первой секунды, когда Чимин несмело протянул руки, встречая в аэропорту, а Юнги сжал больно, жмурясь от нахлынувшего счастья. Разговор свернул в самое пекло. И они впервые говорят об этом так. Юнги вроде говорит о больном, но боли не чувствует, прислушивается к ощущениям и внезапно вспоминает, что за весь день, проведённый с Чимином, ни разу не потянулся проверить сообщения от Хосока. Когда Пак начинает говорить про Тэхёна, про чувства, логически раскладывая по полочкам, так же мудро, как и Юнги, доказывая себе: не любит, но… Юнги обнимает его. Прижимает к своему не идеальному боку, не накаченному, как у Хосока или Чонгука, по которому болеет Тэхён, иногда обращая внимание на Чимина. Гладит пальцами оголённое плечо, которое обычно мёрзнет и укутано в кофту, но сегодня тепло. У них в руках полные бокалы, где отпито всего ничего, но это словно тот самый атрибут, который необходим, чтобы: — Я не хочу тобой лечиться, — шепчет Юнги, глядя в глаза, видя которые всегда улыбается. — Потому что знаешь, как это больно, — тонкие прохладные пальцы Чимина касаются его щеки, нежно поглаживая. Юнги кивает. — Тогда давай не будем лечиться, — улыбкой, двигаясь ближе. Им, возможно, обоим это необходимо. А может, обманывают себя так же совместно. Но Юнги целует первым. Он прикрывает веки, подглядывая за тем, как закрывает глаза Чимин, подаваясь навстречу. Видя, как трепещут ресницы Пака, Юнги не может сдержать улыбку сквозь поцелуй, который начинается так невинно — лёгким касанием. Его ладонь опускается на поясницу парня, прижимая его крепче к себе. Чимин в его руках прогибается со всей грацией, зарывается пальцами в волосы, о чём мечтал так долго, и слегка царапает ногтями кожу головы, запуская ворох мурашек по телу. Юнги в ответ кусает и пользуется моментом, углубляя поцелуй. Ладонь скользит под футболку, пальцы бегут по каждому позвонку, ласкающе оглаживая, а поцелуй так сильно поглощает обоих, что кювет уже не кажется падением, наоборот. Взлётом. Подхватывая лёгкое, хрупкое тело, Юнги усаживает Чимина на себя, не разрывая поцелуй, сжимает бока парня, гладит татуировку, находя на ощупь. На рёбрах медноволосового и счастливого сейчас в моменте Чимина: Nevermind. И это вообще-то песня Юнги. Он пишет. Чимин слушает. Читает сначала текст, потом слушает подобранный бит и в конце — полученный вариант. Все этапы он рядом. Вот уже почти год. Они и познакомились-то на фоне творчества Мина, которого Пак раньше знал только как Agust D, а теперь как: — Юн, — тихим стоном, когда пальцы блондина касаются его сосков, дразнят. — Сладость, — губами в губы. Он мог бы сказать что-то вроде: «мы можем остановиться», но не собирается перекладывать эту ответственность на Чимина. Если они оба пожалеют потом об этом, пусть вся вина будет на нём. Он не дал выбора, не предложил оставить незавершенным начатое. Чимин ёрзает на его коленях, пытаясь унять возбуждение, запрокидывает голову, и Юнги моментально вбирает в рот нежную кожу, языком лаская пульсирующую точку, что выбивает ритм кайфа. Обе его ладони накрывают грудь Пака, подушечками пальцев кружа по соскам. Он поцелуями скользит ниже, лижет яремную впадину, от чего Чимин всхлипывает. Это интимнее, чем дрочка, он готов поклясться. Когда ладонь Мина накрывает вздыбленную ширинку Чимина, тот вздрагивает, по инерции подаваясь навстречу и утыкается лбом плечо друга, обессиленно цепляясь, ища опору. Губы Юнги оставляют короткие поцелуи на щеках парня, пока он расстёгивает его джинсы, настойчиво добираясь до возбуждения, и сжимает сквозь ткань боксеров, большим пальцем надавливая на чувствительную головку. Пак царапает зубами его шею, отчаянно скрывая румянец на щеках. — Ты так вкусно пахнешь, — голос Юнги слегка хрипит, он тяжело сглатывает, прежде чем продолжить: — Не могу перестать дышать тобой. — Не переставай, — умоляюще стонет парень в его руках. Мин отпускает из плена набухшие от ласк соски Чимина, перестаёт мучить его чувствительный от возбуждения член, чтобы надавить на затылок и притянуть к себе, впиваясь губами, толкаясь языком глубоко и настойчиво, властно, прижимая к себе так плотно, что ни миллиметра. Слишком долго были километры, теперь не хочется даже атомы пускать между. Они целуются до опухших губ, до расширенных зрачков и до того состояния, когда почти. Абсолютно осознанно Юнги не спешит, как бы не хотелось сейчас же опрокинуть эту медноволосую сладость на кровать позади них, перед которой на полу сидят, и войти, толкаясь напористо. Чимин девственник. Это то, чего он смущается и гордится одновременно. Это то, о чём пытается отвлечь его Юнги, медленно сводя с ума. Подхватывая хрупкого, для него — идеального, Чимина на руки, он встаёт вместе с ним, нежно, уверенно сжимая, глядя в глаза, укладывает на ту самую кровать, на которой хочется до скрипа, но не сегодня. Руки Пака слегка дрожат, когда он тянется к своей футболке, но блондин его останавливает. Сам скользит ладонями по торчащим рёбрам, лаская, бережно сжимает, словно в попытке защитить, подарить свою силу и мощь. Задирает ткань вверх, нависает, касается губами самого центра грудной клетки, ведёт кончиком носа выше до подбородка, чтобы поцеловать. Поцеловать острый подбородок, поцеловать скулы, веснушки на щеках и нос, самый кончик, улыбаясь. Приподнимает Чимина, стягивая футболку, не отбрасывая далеко. Это как вотум доверия, без слов, взглядом: «я положу её рядом, если вдруг ты почувствуешь себя дискомфортно и захочешь прикрыться». Его подушечки пальцев, стёртые об струны любимой гитары, снова и снова расписывают на тонкой коже признания: красивый, нежный, сладкий. Он так же ищет слова новой песни, выводя на бумаге, пробуя на вкус, подбирая, как сейчас исследует тело Чимина, касаясь везде, где только можно, ловя губами каждый вздох, стон, и тихое: — Юн… Всасывает горошинку соска, лаская второй пальцами, выкручивает бережно, царапая, сводит с ума. Пак под ним прогибается, сам тянется к шлёвкам джинсов, чтобы стянуть, но ему не позволяют, не отрываясь от языкастой экскурсии по ореолу соска, протестующе мычат. Разочарование срывается с пухлых губ, а бёдра требовательно приподнимаются, чтобы зажать между — ногу Юнги, и потереться. — Сладость, а как же терпение? — отрывается, наконец, Мин, улыбаясь, разглядывает покрасневший, припухший сосок, торчком стоящий, словно упрекает блондина, что тот прервался. — Ты издеваешься надо мной, — жалобно, цепляясь пальцами за футболку, которая ещё скрывает тело Юнги. Мин отрицательно мотает головой. Чимин дует губы, но знает, потому принимает. Он уверен, Юнги доверяет ему, но от его доверия не меняет отношения к своему телу: не люблю. И Чимин не спорит, не уговаривает, забирается рукой под, чтобы царапнуть бледную спину, мечтая увидеть следы, которые оставит сегодня. Он этот фарфор считает императорским, а Юнги — проклятым. И не время спорить. Когда с него тянут вниз джинсы и боксеры, рыжеволосый хитрюга кусает губы и прикрывает глаза, пытаясь успокоить бешено бьющееся в предвкушении сердце. Мин рассматривает обнажённое тело перед собой, облизываясь. У него от красоты дыхание перехватывает и ладони потеют, от чего он трёт их об собственные штаны, боясь задеть болезненное возбуждение. Он опирается по бокам от Чимина, дышит полной грудью, не отводя заведённый взгляд от впалого живота, торчащих тазобедренных косточек, которых спешит коснуться губами. Пак вздрагивает, сжимая пальцами одеяло под ним, жмурится ещё сильнее, прежде чем сделать глубокий вдох и открыть глаза, чтобы видеть. Видеть, как Юнги нежно касается его паха губами, обходя его возбуждение; как его пальцы гладят бережно; как туманится его взгляд, когда он отрывается и поднимает голову, чтобы посмотреть глаза в глаза…и чёрт возьми, облизнуться. Пак тяжело сглатывает. Губы Юнги касаются сочащейся головки, Чимин скулит, до боли цепляясь пальцами за спинку кровати. Боже, за что угодно, потому что ощущения бешеные. Юнги языком дразнит уздечку, лижет уретру, толкаясь кончиком в, опускает рот ниже, толкая за щёку и тут же всасывая. — Господиблятьбоже, — стонет, признавая поражение, Пак. В ответ слышит вибрацию смеха по члену и вздыхает: — «Получил оргазм от того, что парень, который ему сосал — ржал» — как думаешь, хороший заголовок для новой статьи в инстаграмчик? Мин выпускает изо рта член, от чего тот шлёпается по животу хозяина, размазывая предэякулят и слюну, прежде чем нагло улыбнуться: — Шикарный. Может, потянем на какую-нибудь номинацию? — А такие бывают? — интересуется Чимин. — Вот и проверим, — хитро щурит лисьи глаза, прежде чем высунуть язык и… — О мой бог, — стонет Пак. Юнги ведёт языком от основания к головке, широко лижет и это охуенно, если честно. Обхватывая губами только головку, посасывает, причмокивая, от чего медноволосый внезапно узнаёт, что у него кинк на этот звук, потому что член в ответ дёргается болезненно, а Мин сжимает его у основания, сдерживая оргазм парня. Он опускается горлом ниже, погружает почти до основания и сглатывает, от чего Чимин почти кончает. Почти, но Юнги резко отстраняется, садясь на пятки и тяжело дышит. Они смотрят друг на друга, пока, отдышавшись, он не спрашивает: — Смазка? Презервативы? — Я не готовился, я… — краснеет безбожно Чимин, слегка паникуя. — Нет, нет, нет, сладость, — замечая его состояние, наклоняется, нависая, Юнги, встревоженно глядя в широко открытые глаза. — Мы не будем делать ничего, к чему ты не готов. Я только…могу я добавить тебе ощущений? Или ты хочешь только… — Да, можешь, ты можешь делать всё… — кивает интенсивно Чимин, словно боится, что сейчас Юнги встанет и уйдёт. И нет, он знает, что так не будет, просто не хочет, чтобы этот вечер запомнился только ему. — Я буду делать только то, к чему ты готов и ни на йоту больше, сладость, — целует Мин, извиняясь за настойчивость, за чрезмерное желание удовлетворить, подарить не просто оргазм, а до глубины души достать заботой. Чимин тянется к прикроватной тумбочке, нащупывая тюбик смазки. Неловко. Но губы Юнги жадно стирают эту неловкость к чёртовой матери. — У меня нет… — сквозь поцелуй признаётся Пак, — так что может не… Договорить ему не дают, кусают за губу, отбирают смазку и настойчиво сжимают правый сосок, щипая. Они оба знают, что без резинки это не очень приятно. Даже опытные партнёры в отношениях иногда брезгуют. Но у Юнги даже не возникает внутри вопроса: да или нет. Он отклоняется от загнанно дышащего после поцелуя Чимина, щедро льёт на свои пальцы смазку, растирая между, чтобы согреть и наклоняется, выцеловывая дорожки поцелуев, когда касается сжатого колечка мышц. — Сладость, расслабься, если тебе будет неприятно, я тут же перестану, просто доверься мне, — просит Юн. Чимин верит. Он выдыхает напряжение, зарывается тонкими пальчиками в высветленные волосы, что обожает делать, и прикрывает глаза. Губы Юнги целуют головку текущего члена, пока подушечки пальцев, массируя, водят по анусу, потирают, прежде чем осторожно одним раздвинуть. Мин опускается ртом, всасывая, давит языком на чувствительное место под самой головкой и проталкивает палец, отвлекая посасывающими движениями от дискомфорта. Да, Чимин, конечно, баловался игрушками, да и своими пальчиками орудует неплохо, но впервые с ним делает это кто-то. Возбуждение крутит всё тело узлами, заставляя метаться под Юнги, выгибаться, дрожать. Блондин знает прекрасно, что Чимин на пределе. Что он не может кончить, потому что напряжён. Да, они доверяют друг другу. Да, они открыты и искренни. Но это его первый раз. Их первый раз вместе вот так, когда ни разу даже не говорили о подобном, только в шутку, намёками. Они никогда всерьёз не обсуждали ничего такого, никогда не говорили об отношениях, сексе. Всё в рамках дружбы и жадной необходимости надеяться на встречу, не более. Думал ли каждый из них о том, что может выйти так? О том, что Чимин будет дрожать под Юнги, пока тот будет с особым усердием отсасывать ему, одновременно толкаясь в него пальцами, чтобы развести их, растягивая, и потом внезапно резко толкнуться глубже, надавливая на заветную точку? О том, что Чимин будет выстанывать своим красивым музыкальным голосом «Юн-ги-я», а Мин почти кончит от этого в штаны, не касаясь себя? Возможно. Но они оба ни разу не говорили об этом. Ни разу, чёрт возьми. И вот сейчас, Мин массирует подушечками пальцев простату Чимина, одновременно глубоко насаживаясь на его член ртом и так глубоко засасывая, что Пак реально видит звёзды перед глазами. Возможно, целые галактики и новые миры, потому что, блять, ну ни разу так. У него переворачивается весь мир и сердце из груди выпрыгивает, когда он кончает. Он дёргается, в попытке освободиться, но его настойчиво прижимают к кровати, не давая сорваться с крючка. Высасывая всё до последней капли, Мин осторожно убирает пальцы, нежно целует головку измученного его ртом члена и садится на пятки, глядя на подрагивающее от оргазма тело, любуясь. Они встречаются глазами и Юнги тут же льнёт объятиями, чего не любит априори, но не с Чимином. Чимина хочется обнимать, жать к себе, бережно гладить. Порой, его хочется съесть. — Сладость, — шепчет хрипло, трётся носом о щёку рыжего, пока тот успокаивается в его крепких объятиях. — Юнги-я, это был лучший оргазм в моей жизни, — честно признаётся Пак. Он обвивает руками до сих пор одетого блондина, не чувствуя себя при этом дискомфортно. Его так ласково гладят, обнимают, целуют, что он чувствует себя драгоценностью и прислушивается к этим, честно сказать, приятным ощущениям. Ничего не отвечая, Мин улыбается, расписывая поцелуями обожания кожу, по которой теперь сходит, кажется, с ума. — Я хочу тебе помочь, но не знаю как, — несмело касается его возбуждения Чимин, поглаживая сквозь ткань джинсов. Возможно, будь Юнги хорошим актёром, он бы поиграл в недотрогу и сказал бы что-то вроде: «ты не обязан этого делать». Но прямо в эту секунду, он абсолютно уверен, что им обоим будет вкуснее, если они сделают это. Он расстёгивает джинсы, высвобождая сочащийся предэякулятом член, жмёт его в кулак, ведя вверх-вниз и спрашивает с хрипотцой: — Ты можешь просто целовать меня, мне будет этого достаточно, я сам или… — Или, — обрывает его Чимин, отталкивая руку блондина, и накрывает его губы поцелуем. Юнги очень близок к оргазму. Он сам не знает, как не кончил в штаны от всего, что происходило до, но сейчас, чувствуя ладошку Пака на своём члене даже рад этому. Чимин его не жалеет, жмёт кулак сильно, ведёт жёстко, отодвигая крайнюю плоть, размазывая обильную смазку, двигает рукой интенсивно, пока его губы настойчиво возвращают всю страсть, с которой его самого доводили до оргазма. На языке Юнги чувствуется солоноватость, а губы опухли. От всего этого Чимина сильнее ведёт, а рука сжимается плотнее, в нужном темпе надрачивая до хлюпающих звуков и тихого стона в его рот. Он с жадным сумасшествием целуется, глубоко проталкивая язык, сплетаясь с Юнги. Когда Мин впивается в его ягодицы, двигая к себе ближе, а руку немного сводит от напряжения, Чимин чувствует, как головка скользит по его животу, подставляется. Он хочет, чтобы Мин кончил на него. Дикость. Толкая парня на лопатки, Юнги нависает сверху, тазом двигается сам в темп кулаку, и кусает за пухлую нижнюю губу, прежде чем вздрогнуть и застонать, заливая собой впалый живот и руку. — Сладость… У них ни сил, ни желания, чтобы обсудить произошедшее. После того, как они помогают друг другу привести себя в порядок, игнорируя душ, в страхе сорваться на второй раунд, к которому не готовы морально, они засыпают в обнимку. Юнги никогда не спит ни с кем в обнимку. Он отгораживается подушками или одеялами, отворачивается на другой бок, что угодно. Он просто любит личное пространство. Но когда Чимин обвивает его всеми конечностями, укладывая голову ему на грудь, он чувствует блаженство, а не обременённость и притягивает его к себе ближе. Утро наступает так же внезапно, как и сон, свалившийся на обоих спасительной усталостью. Прошедшие события быстрой вспышкой проносятся в голове, вынуждая резко открыть глаза. На секунду Юнги замирает, боясь, что сейчас обрушится шквал эмоций. Неприятных эмоций. Он делает вдох и чувствует себя…легко. Он впервые дышит полной грудью и ему так хорошо. Свободно. Ни стыда, ни сожаления. Он улыбается. — Так вот как это, выбирать себя… — Что ты сказал? — сонно бормочет Пак, поднимая заспанное лицо и смешно щурясь. — Я сказал, что, кажется, вылечился, — целует его в кончик носа Юнги. Они пока не знают, ошиблись ли оба, но хотят попробовать. Впервые за долгое время они видят впереди возможности, а не пустоту и боль не взаимности. На телефоне пропущенные от Хосока. Юнги открывает их, прижимая расслабленное тело Чимина в свои надёжные объятия. Не ёкает. Он читает, вздыхая, чтобы напечатать быстро ответ и отложить телефон. У Тэхёна снова депрессия. Он пишет Чимину: «как ты?», в надежде излить душу. Но Чимин отвечает спокойно: «Хорошо. Я с Юнги». Не ёкает. — Ты — моя сладость, — шепчет Мин, собственнически целуя оголённое плечо. Не мёрзнет. Тепло в объятиях. — А ты — моя сладость, — улыбаются ему в ответ, зарываясь тонкими пальцами в осветлённые волосы. Нет, не слипнется. У них впереди попытка. Честная и без страхов. И главное — без использования друг друга.