Аффект аметистовых лилий.

Ночь вновь казалась пьянящей сказкой утонченной истории данной жизни, и эта сказка, верно бы, была идеальной каплей в море из проблем тщетности бытия. Утонченный мрак и темень – друг живущих тварей, что питаются энергией в сие время суток, но так же верный приятель многих, потопленных заветным чувством обманчивой любви и ласки, личностей. Гулкий шелест кленовых листьев, опадающий с тонких безжизненных ветвей, острыми уголками поддевали скромные лилии, покоящиеся на небольшом холмике, подобному их личной могиле. Могиле тонких, переплетенных в причудливый узор, корней, душивших ближних своих сородичей собственной удивительной силой. Желающий жить способен провертеться, даже при условии возможного обреза линии жизни.

Тонкие кисти юноши, держа утонченный листок, покоились в области персиковых уст, что выдыхали на обрывок мертвого листка прохладное скопление кислорода: выдавая созвучную природную мелодию. И она казалась необычайно волшебной музыкой, преисполненной умиротворенной жизнью и легкостью. Ведь, как ни странно, лишь она содержала в себе жизнь в столь роковой момент. Удивительно, как мертвая материя смогла передать существование светлое. И это звучание пленило, звало за собой, но стоит губам сомкнуться, как жизнь утекает, заслоняясь мертвой тишиной и глухим послевкусием. Это гложущее чувство способно надавить на воспоминания, задушить собственной никчемностью и напомнить об ошибке непоправимого прошлого. Это гложущее чувство прямое олицетворение тех созданий, что пришли на сей свет несправедливым образом, губя сердца чистые, оставляя вблизи лишь сущий мрак и неотъемлемую тоску. Тишина давила на восприятие, отзываясь гулким шумом в ушах, что вот-вот оглушит Каэдехару, проглотит живьём и завлечет в омут душераздирающей совестью страданий. Это чувство душило до тошноты, до боли во всем теле, до ломки внутренних частей живого сосуда и дрожи в раненных руках, и длилось сие страдание до поры.. до поры чуткой, но желанной.

Тело самурая пало в нечто хрупкое, но столь желанное. Тело самурая настигло удивительно-странное тепло от, пусть и неживой, но материи с душой, пусть и неживым, но столь родным сосудом. Чужие кисти обвили плечи, нуждающиеся в поддержке, а властный взгляд лиловых очей, озарённые одиноким лунным светом, словно давил, но не от гнева и ненависти, а от самого настоящего латентного беспокойства, нечитаемого, однако ясно ощутимого. Казуха искренне рад встрече с этой личностью, что затмила жизненно важный орган своим присутствием. Своей ‘лживой’, но осознанной жизнью.

— Только не говори мне, что ты намерен простоять тут всю ночь. ,— С уст фиолетовласого слетает смешок, такой терпкий и недоброжелательный.

— Хах.. боюсь, не встретив я тебя, В раздумьях светлых и несчастных, Под мраком жизни и пляса тьмы, Простоял бы тут вплоть до весны.. ,— Яркая, но неловкая улыбка расплылась в тонких чертах Каэдехары, юноши, что ощущал эту злосчастную ауру со стороны своей любви. Но это чувство казалось облегчением среди обобщенной тщетности существования.

— Откинь поэта в сторону, если жизнь тебе ещё дорога. ,— Язвя, но одаряя теплом, мальчишка, чьё отреченное имя трактуется как Куникудзуши, одарял самурая необычной лаской, что явно противоречит ядовитой харизме героя. ,— Или, возжелаешь смачного разряда в голову для осмысления? — Тонкая бровь Скарамуччи вскинулась, подобно вопросительному жесту в изящной харизме, но это был, не сколько искренний вопрос, сколько риторический.

— Прошу простить, мой милый друг, однако вынужден отказаться, ахах. — Разведя худыми руками в стороны, самурай сделал легкий поклон, в качестве ментального поражения. Как бы ярка не была улыбка ближнего, путник твоего сердца всегда распознает в ней искренность иль лукавость, и как бы маска не была плотна, прознать её способен желающий, в особенности самый важный человек твоей жизни.

Кисть фиолетововласого сию минуту вздымалась в сторону возлюбленного, в воздухе очертила чистый силуэт и ринулась к светлому, молочного оттенка с отблеском бледной розоватости, лицу, очертила мягкие, подобные шелку, щеки и упокоилась в области, припрятанных белыми прядями, ушных раковин. Ладони Скарамучча холодны, неживые, но рьяно ментально теплы. Это тепло чувствовал и мог им насытиться лишь Каэдехара. И это трепетное ощущение собственной значимости пленило, как мерцающие огни звездного неба в разгар осенней поры.

Словно обреченный на одиночество котёнок, юноша приластился к руке предвестника, скользнул щекой по рельефной ладони, уткнулся кончиком носа в большой палец, и, заполнившись по грань изумительным, давящем на конечности, чувством, покрыл каждый дюйм кисти Скарамуччи заветной пеленой неисчерпаемым влечением. Искреннем влечением, что так же трактуется, как любовь.

Любовь – обман, но приторна, как мёд. Лилия цвела, скрепляя своими корнями самурайское сердце, пронзая аорту изгибами природной красы, и подбирались к конечному нутру. Но Казуха не отрекался. Нет, напротив, он счастлив быть пробитым этим болезненным, но в тот же миг дурманящим состоянием. Пока его состояние отзывается взаимностью. Никудышной взаимностью, трактующей об искренности их неровного дыхания друг к другу.

— Так и быть.. под гнетом окончания дня, Под воздыхании не смертном,

Ладонь твою позволь завлечь, — рука старшего мигом оказалась в плену у чужих рук, а тела юношей закрутились в легком вальсе. Ноги неряшливо, но так искренно, перебирались с места на место, переплетались меж собой, чуть не сталкивая друг друга, плелись под пышное кленовое дерево, где, по окончание пируэта, Куникудзуши был свиснут на самурайской руке, а их груди, в унисонном трепетании, прижимались друг к другу в судорожном звучании.

— И чувством счастья запятнать, Веление мрачного очага.. ,— кромешная тишь, и лишь лунный свет, завлекая мальчишек под бурный настрой, даровал красу сие моменту. Их взгляды встретились жарким теплом, а губы, смыкаясь в теплом переплетении любовного танца, смаковались взаимной любовью.

И пусть предвестник негодовал, одаряя партнера темнейшей, но в то же время смущённой чувствами, аурой, Казуха знал о его буре внутри сосуда.

— Пойдёшь к черту или уже согласишься на дорогу домой? Не томи, иначе я за себя не ручаюсь. ,— Нервы старшего так и буянили, демонстрируя явное раздражение, но в Каэдехаре это вызвало лишь, заполненный незаменимым счастьем, смешок. ,— Я не посмотрю на свою любовь к тебе и заряжу явно не по-детски.

— О, Архонты.. слушаюсь, Господин Куникудзуши..~ ,— Их дорога сопровождалась гиперактивным разговором и цепким сцеплением рук, и вплоть до рассвета они будут клясться друг другу в бесконечной любви и верности.

И эти чувства будут длиться вплоть до дня, пока самурай, не настигнув последних этапов терзающей жизни, не промолвит заветное, но заключающее «я люблю тебя», не закроет взоры свои навек, погружаясь в вечный сон теплейших лет.

А кукла, побитая ранее физически, познает гнёт продолжительной жизни, познает тщетность своего гнусавого существования: будет изнывать от моральной боли, от терзающего одиночества и душевной пустоты.

Сосуд верного любовника разобьётся в щепки.. вероятность их встречи равна трагичной худобе, ведь, пусть и близкие чувством, но столь разные существа, будут обижены судьбой.. судьба, решение которой простить нельзя, коварна и жестока, но властна и непоколебима, настолько, что поспевая за ней, людской нрав сойдёт в могильный омут и вечную тьму, дверцы и крышки которых будут запечатаны булыжником тяжкого, но прожитого бытия.

Их истории были так сладки, но время, стекающее напористым ручьем, не остановить.