Слишком

      Если Чжун Ли не был идеалом, то был непозволительно близко к нему. Тарталья пытался искать изъяны, но поиски каждый раз с треском провалились, разбиваясь о стену розовых очков влюблённости. Чжун Ли был идеален во всем: начиная от умения держать палочки своими изящными пальцами, до боев, в которых он участвовал. Чайльда завораживали техника боя, умение владеть оружием, то, как грациозно он движется и даже то, каким гордым и непринуждённым выглядит, когда повержен врагом.       А ещё Чжун Ли разговаривает. Его бархатный голос растекается по воздуху, проникая в сознание и норовя остаться там навсегда. Он не говорит без дела, знает, когда стоит промолчать, а когда пошутить. Он всегда держит слово — на то он и бог контрактов, и предпочитает решить конфликты словами, а не боем. Моракс всегда спрашивает мнение Чайльда по любому поводу. И Чайльд, обычно всегда знающий что ответить, не знает, что сказать, замирая. «Я могу поцеловать тебя?», — спрашивает он перед их первым поцелуем. Для Тартальи этот вопрос звучит чрезвычайно глупо. «Ты устал. Уверен, что не хочешь лечь спать прямо сейчас? Нет, Аякс, твоё состояние волнует меня куда больше моего вставшего члена», — Чайльд смеётся, ведь это кажется такой глупостью. Ну кто будет спрашивать его, чего он на самом деле хочет, правда?       Первые недели их совместной жизни Чайльд проводит в детском восторге. Он уходит на работу, а затем до безумия и треска в ушах соскучившись, возвращается в их квартиру. Он с улыбкой до ушей и блестящими глазами направляется в похоронное бюро. С таким довольным лицом туда обычно не ходят. Тарталья до одури завален работой так или иначе связанной с битвами, хотя ему обещают гору отчётов и остальной бумажной волокиты, которая ожидает его в ближайшем будущем.       Но сейчас Чайльд предпочитает об этом не думать. Он радуется, ведь в его крови достаточное количество адреналина из-за частых драк и опасных моментов, которых, конечно, можно было избежать. Но безопасность это так не в стиле Аякса. Ему нужно все и сразу, здесь и сейчас. Поэтому каждый вечер Чжун Ли заботливо обрабатывает новые раны на его теле. Чайльд даже немного смущается. Он никогда не признает, что ему больно. Он будет стоять на своём до последнего, ведь у него уже есть репутация, которой он добился с таким вопиющим трудом и портить он её не собирается.       Когда у Чайльда появляется несколько выходных, все слишком спокойно. Пара дней отдыха действует на него благоприятно, но больше — нет. Тарталье нужен адреналин как воздух, ему нужны скандалы и бои, кровь и боль.       Но все что происходит в его жизни — чересчур милый Чжун Ли. И в какой-то момент Аяксу это надоедает. Надоедает до такой степени, что он смотреть на Архонта не может. Ему больно, ведь он любит его.       «Что происходит?» — спрашивает себя Чайльд каждую свободную минуту и не может найти ответа. Он же наконец дорвался до взаимной любви, до заботы, до тепла, которым его окружают, что не так? И Чайльд решает, что что-то не так с ним. это со мной что-то не так. ну конечно. я не могу любить так же в ответ. я… не должен портить ему жизнь.       Тарталья волнуется. Он никогда ни за кого не волновался, он же Фатуи, он ничего хорошего обычно и не приносит. Но здесь что-то другое. Он боится все испортить. И когда, наконец, это понимает, он, поперхнувшись воздухом, срывается собирать вещи. не здесь. я должен быть не здесь. он не должен быть со мной.       Чайльд никогда не хотел влюбляться. Любить — значит быть уязвимым. Он не мог позволить себе проявить слабость. Когда в груди в первый раз вспыхивает это странное чувство, его щеки пылают, сердце стучит, а мозг отключается. Ему даже хорошо. Он на секунду чувствует себя особенным, чувствует, что может в одиночку победить весь мир. И для этого ему нужно лишь молчаливое одобрение консультанта похоронного бюро.       Когда это чувство заканчивается, на смену ему приходит страх. Нет-нет-нет. Это просто чувство уважения, да? Чжун Ли ведь действительно идеален и Чайлда поражает, как же много он знает. Он говорит и его голос бархатом растекается по комнате. Предвестник ловит себя на мысли, что хотел бы слышать его чаще.       Однажды Чайльд делает что-то глупое, но на удивление совсем не опасное, Чжун Ли улыбается уголками губ и треплет его по волосам. И Чайльд понимает, что пропал. Утонул в этом чувстве с головой и даже не делает попыток всплыть на поверхность. Он идет ко дну, словно камень, ради забавы выброшенный с моста.       Его сердце отбивает бешенный ритм, пока он наспех складывает все самое нужное. Он собирается позорно сбежать, как он наивно полагает — навсегда. Но подсознание решает за него: он оставляет несколько значимых вещей, будто говоря: я вернусь. Он прыгает на первый попавшийся паром до Снежной.       Дорога кажется ему бесконечной и монотонной. Ему не с кем поговорить — привычного низкого голоса нет рядом — и даже не с кем подраться. Мозг услужливо подкидывает море воспоминаний. Тарталью трясет от мысли, что он может никогда больше не ощутить его руки на талии, никогда не ощутит скольжения длинных пальцев, перебирающих волосы. Чайльд на секунду думает, что задохнется: фантомные прикосновения обжигают его тело. Он кривится от мысли, что прямо сейчас мог лежать в теплых объятиях Архонта и мирно спать. Или, быть может втрахивать того в постель. Или наоборот. Метки, оставленные на его теле прошлой ночью загораются воспоминаниями и жгутся, будто прося все повторить.       Чайлд морщится и вздыхает: что сейчас думает Чжун Ли?

***

      Аякс может ровно вздохнуть только когда чувствует под ногами родную землю. Он чувствует себя предателем, из-за того что сбежал ничего не сказав. С горьким разочарованием Тарталья понимает — Чжун Ли не поедет его искать. Слишком уважает чужой выбор.       Чайльд не привык бояться. Он всегда шел с гордо поднятой головой, бесстрашно двигаясь вперед. А теперь он не на шутку напуган. Адреналин, получаемый в драках не доставляет радости.       За взвешиванием всех «за» и «против» проходит чуть больше недели. Сердце Чайльда, как оказалось, не железное. Он засовывает мысли, воспитанные бездной, куда подальше. Но ему так стыдно за все, видит бог, ему действительно стыдно.       Он решает вернуться.

***

      Когда он возвращается домой на улице уже за полночь. Аякс замирает перед знакомой дверью с ключом в руках и не знает, как найти в себе силы отворить дверь. Та на удивление распахивается сама. Видимо, хозяин квартиры услышал шаги и звон ключей.       У Чайльда никогда этого не было — нормальных отношений. И теперь он — совсем ребёнок по сравнению с ним, — хмурит брови, смотрит широко распахнутыми глазами и не знает, что сказать. Он до этого момента и не представлял, что так можно: обнимать просто так, без пошлостей; разговаривать, а не додумывать самому; считаться с его мнением.       Тарталья стоит словно каменное изваяние, кажется, даже не дышит. И Чжун Ли боится спросить, все ли хорошо, боится сломать Аякса, боится, что он прямо тут рассыплется на части, а он, старый дурак, не сможет потом их собрать. Проходит несколько долгих мгновений, сопровождаемых пристальным, обеспокоенным взглядом Чжун Ли, прежде чем Тарталья делает едва заметный глубокий вдох. Его глаза все ещё смотрят сквозь архонта, невидящим взглядом.       Тарталья сколько себя помнил испытывал отвращение к себе. Аякс не забудет тех дней, когда ему говорили, что он способен только на разрушение. Он рушит все. И он в это поверил. И однажды рискнув занести Чжун Ли в список самых близких людей карандашом, он не может отделаться от чувства чувства, что теперь предал семью.       Чжун Ли осмеливается заговорить. Тихо, почти что шепотом, спрашивает в порядке ли тот. Чайльд молчит, его взгляд становится более осмысленным, как будто он снова возвращается в свое тело.       Моракс неуверенно осматривает Чайльда с ног до головы: ноги у того ватные, как на месте то стоит, руки пробивает мелкая дрожь, в глазах пусто. Чжун Ли спрашивает, можно ли прикоснуться к нему. Тарталья стоит без движения, но, видимо, взвесив все «за» и «против» отрешенно мотает головой, отказываясь. Чжун Ли кивает, ничуть не смутившись. Оставаясь на расстоянии, он говорит Чайльду пройти в квартиру и сесть на диван, потому что не уверен, что он не свалится прямо здесь. Тарталья слушается, неловко преодолевая расстояние и опуская тело на кровать. В комнате почти что темно, только свет луны заглядывает в помещение, холодными лучами оставляя пятна на полу. Волосы Чайльда в этом свете тёмные, будто и не его вовсе. Аякс приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но тут же захлопывает его и сидит, уставившись в пол. Он продолжает сверлить взглядом напольное покрытие, пока его не окликает Чжун Ли.       В голове Чайльда противным звоном позвякивает собственное имя. Он хочет встать и уйти прямо сейчас, он не хочет чтобы его видели таким: сломанным, разбитым, выпотрошенным наизнанку, выставившим свои чувства, которых не должно быть, напоказ. Вместо этого он заставляет себя сидеть на месте, пытается убедить себя, что здесь он в безопасности, что Чжун Ли можно доверять. Но это ведь так опасно — быть влюблённым.       Моракса слишком много. От него пахнет свежестью и домом, шелковицей и почему-то теплом. Чжун Ли слишком хороший для такого как Чайльд. Он слишком добр к нему, слишком нежен, слишком заботлив, слишком терпелив. Для Тартальи это слишком. Он привык добиваться расположения к себе силой, привык, что людей нужно заставлять делать то, что тебе хочется.       С Архонтом его жизнь была слишком спокойной, слишком идеальной. Всего было слишком. Он хочет извиниться за все: за то, что сбежал, за то что не смог подарить ему такую же сильную любовь, за то, что все разрушил.       Тарталья судорожно хватает ртом воздух и слишком поздно понимает, что перед глазами пелена, а щеки мокрые. Чжун Ли сидит рядом, едва ли отличаясь от собственной статуи, разве что позой.       Моракс понимает, что Чайльда не спасёт «я все еще люблю тебя», сказанное со всей искренностью. Его не спасут и объятия, и миллионы добрых слов днями напролёт. Аякс сейчас уронил свою маску, и его израненная душа показалась наружу. Чжун Ли не мог отделаться от ощущения, что видит заживо содранную кожу, сломанную маску, разорванный в клочья панцирь. Архонт смутно предполагал, что будет наутро. Чайльд сделает вид, будто ничего не было, снова наденет маску, но уже треснувшую по швам. А у Чжун Ли сердце будет сжиматься каждый раз, когда Тарталья будет лживо смеяться и отчаянно делать вид, что все в порядке.       Моракс боялся. Боялся, что Тарталья снова закроется от него, спрячется в своем мирке, где он продолжит считать себя монстром. — Я был Богом Войны, Чайльд. — Чжун Ли говорит это совсем тихо, едва слышно, — Я разрушал, я был монстром. Но это, как видишь, не делает меня плохим сейчас. Тарталья вздрагивает, но на Чжун Ли не смотрит — боится, что его глаза выдадут. Выдадут всю боль, весь страх, всю любовь. — Посмотри на меня, пожалуйста.       И Чайльд слушается. Глаза у него мокрые, его глаза блестят, его глаза в свете луны темно-синие, словно вход в Бездну. Чжун Ли смотрит на него и понимает, что ничего не может сделать. Не существует на свете материалов, способных склеить кусочки разбитой души Аякса. Мораксу больно, Мораксу тошно от своей беспомощности.       Комнату освещает лишь луна и желтоватый свет, исходящий от волос Чжун Ли. Их обладатель сам не знает, что делает и даже будто не замечает, как на голове появляются рога. Чайлд от удивления замирает и его лицо на миг становится не таким беспомощным. На миг в его глазах проскальзывает взгляд — обычный взгляд Тартальи, который готов убивать. Но он быстро гаснет, уступая место непониманию. У Аякса в глазах вопрос, нет, тысячи вопросов. — Ты показал мне себя, настоящего себя. Я в свою очередь тоже, — отвечает Чжун Ли на так и непроизнесенный вопрос, — Ты важен для меня, нужно время, чтобы ты это понял. У нас много времени, я не устану повторять это, пока ты не поймешь. Он проводит пальцами по щеке, размазывая слезы и мягко улыбается. — А хвост покажешь? — Тарталья всхлипывает, вытирает нос рукавом, хрипло смеется и утыкается в плечо архонта.