Жить настоящим

      Рыжий карандашом царапал прямо на выцветших обоях несколько цифр — примерную дату, когда должны закончиться газовые баллоны. Белобрюх продолжал вертеть в руках самолетик, минуту назад сделанный прямо из лежащего на столе тетрадного листа.       — Чего вернулся? — не оборачиваясь, поинтересовался Рыжий, четче обводя «двойке» хвостик.       Белобрюх отложил самолетик и подтянул к себе ноги, выглядывая на Рыжего из-за приподнятых коленей. С минуту он гипнотизировал узкую спину, чтобы ее хозяин обернулся. Но спина Рыжего осталась непреклонной. Белобрюх тяжело вздохнул и нехотя сполз с табуретки.       — Скучал, — выдохнул он, вплотную прижимаясь к Рыжему сзади.       Положил руки на чужие плечи и привстал на носочки — так и остался ниже не самого высокого Рыжего. Потерся носом о чужой затылок и прижался ухом к прохладной щеке. И отошел до того, как Рыжий отреагировал.       Исполосованная столешница скрипнула, но выдержала вес Белобрюха. «Да и сколько в нем того веса?» — равнодушно отметил про себя Рыжий, наблюдая бодро дрыгающие в воздухе ноги.       Белобрюх — единственный в общине, кому еще идут кеды, хотя носят их все, кто влезает в обувь школьного размера. Вольная жизнь диктует свои правила, и в ней лучше не избавляться от вещей, которые всего-навсего странно смотрятся на взрослых дядьках и тетках, но функцию свою выполняют исправно.       Рыжий снимает с гвоздя железную зажигалку для плиты и нажатием кнопки извлекает из нее сноп искр. Белобрюх дергается к углу стола, когда самая длинная летит в его сторону. Рыжий прикуривает самокрутку, лениво прикидывая, насколько еще хватит табака. Лучше быть экономнее: соваться в город рано, а опять курить чайную заварку не хочется.       Белобрюх наблюдает за каждым движением через темные очки. Снаружи они покрыты радужно-зеркальным, поэтому Рыжий не разглядел бы его глаз, даже если бы захотел.       — В газетах про нас не пишут почти, — Белобрюх тщательно разглядывает салатовые носки кед, покрытые серой пылью. Вытягивает ноги и упирается подошвами в створку деревянного буфета. Даже сквозь очки он видит резкий контраст стилей — почти монументального ретро и современного «новодела».       Рыжий сделал последнюю затяжку и выкинул остаток газетной закрутки в окно. Оказывается, от импровизированной преграды в джинсах его отделял всего один шаг. Рыжий вплотную уперся в нее коленями и поднял вопросительный взгляд на Белобрюха.       — Можно я сегодня здесь переночую? — предварительно набрав в грудь побольше воздуха, поинтересовался Белобрюх.       — Ночуй, — отозвался Рыжий, безразлично пожимая плечом. — Это, в конце концов, община, а не моя резиденция.       Ноги Белобрюха безжизненно сползли под стол, освобождая Рыжему проход. Белобрюх просительно проводил его взглядом, но тот так и не обернулся, идя по короткому коридору в прихожую и сворачивая на выход. Белобрюх снова спрятался за коленками и тяжело вздохнул.

***

      — Обижаешься? — чтобы присесть рядом с Рыжим, пришлось пересадить на спинку дивана вылинявшего медведя, набитого чем-то жестким и колючим.       Рыжий из-за газеты проследил это движение и сосредоточился на лице Белобрюха.       — Нет.       Прозвучало по большому счету убедительно, но Белобрюх насупился.       — Я не собирался, — зачем-то принялся оправдываться он. — Просто…       — Хватит, — резко оборвал его Рыжий и добавил уже мягче: — Все нормально.       Рыжий протянул руку и положил ее Белобрюху на макушку. Тот с надеждой воззрился на жесткое лицо, но Рыжий убрал ее в ту же секунду и снова скрылся за газетой. Оба почувствовали себя очень уставшими. Белобрюх — из-за неспособности подобрать нужные слова, а Рыжий сам не зная, отчего. Остаток вечера прошел в полной тишине, если не считать жужжания мух, летящих на тусклую лампу.       Рыжий приложился виском к трубе, идущей вдоль стены прямо на уровне кровати — строитель этого дома явно знал толк в извращениях — ночью можно и висок разбить. Хотя какие могут быть претензии к человеку, так или иначе построившему жилище, которое через много лет оказалось заброшенным, и которое оказалось очень удобно занять выходцам из Дома?       Прямо напротив кровати стоял платяной шкаф с зеркалом во всю дверцу. Плохая примета — спать напротив зеркала. Но, во-первых, Рыжий суеверным не был, а во-вторых, зеркало от него сейчас закрывал Белобрюх.       Рыжий окинул худую, ссутулившуюся фигурку и обреченно откинул край одеяла. Белобрюх, не дожидаясь повторного приглашения, вскарабкался рядом.       Кровать тяжело скрипнула, провисая чуть ли не до пола. Ослабевшие пружины не давали Белобрюху возможности отодвинуться ближе к краю, и Белобрюх оказался вплотную прижат к чужому телу. Но Рыжий молчал, и Белобрюх принял это как знак согласия.       — Здесь не надо спать в мешках, — неловко начал он, упираясь в острый локоть Рыжего.       — Угу, — согласился Рыжий и неожиданно для самого себя зло добавил. — И твой мешок теперь никто не порежет.       Белобрюх вздрогнул, сникая. Вспомнил, как Соломон оставил его без спальника и как Рыжий запихнул его в свой. Стало стыдно и приятно. В глубине души Белобрюха постигло разочарование — тогда-то Крысиный вожак был не в пример бодрее и настойчивее, нежели сейчас.       Белобрюх несмело коснулся плеча Рыжего и повел рукой вверх, путаясь в лямках майки. Нечаянно задел сосок и не удержался — накрыл его всей ладонью, теребя и задевая ногтями. Сосок напрягся и стал острым, от чего касаться его стало еще приятнее. Щекотно прижавшись к нему, рука скользнула дальше, к ключицами. Не обращая внимания на ложбинку между ними, пальцы двинулись дальше, поглаживая шею. Найдя длинное уплотнение — след неудачного покушения, Белобрюх вздрогнул, будто все это время надеялся, что в этот раз его не будет. Но памятный шрам никуда не делся, оставаясь таким же холодным.       На Рыжего поначалу накатила расслабляющая нега. Еще немного — и он уснет, прямо головой на железной трубе. Но чуткие руки Крысенка не в первый раз нарушали его планы. Приятные волны побежали по всему телу, матрац стал ощущаться непередаваемо мягким, а сердце протяжно забухало в глубине живота. Нет, так уснуть не удастся.       Рыжий перехватил несмелую ладонь Белобрюха и сильно стиснул. Тот сдавленно зашипел, но руки не выдернул. Рыжий почувствовал чужое сердцебиение, ускоренно передающееся и ему. Белобрюх приподнялся на локте и губами ткнулся в чужой подбородок. Второй рукой зарылся в непослушные волосы на рыжей макушке.       Рыжий разжал пальцы и провел рукой по обнаженной спине, удовлетворенно отмечая, как вздрогнул от этого касания Белобрюх и прильнул сильнее. Телу стало еще жарче. Рыжий шевельнул коленом и уперся Крысенку в пах, через ткань ощущая его горячий напряженный член. Ткань чужих трусов была настолько тонкой, что Рыжий мог ощущать не только набрякшую плоть, но и мягкие волоски, окружающие ее. Стало нестерпимо душно — пришлось в несколько движений отправить тяжелое одеяло на пол. Но легче от этого не стало — только Рыжий избавился от гнета постельного белья, на него шустро вскарабкался Белобрюх, ненавязчиво стискивая бедрами. Его ерзающие движения не давали покоя и заставляли шевелиться в ответ. А тот во всю впивался в него губами, оставляя влажные следы на лице и шее.       Рыжий пролез под ткань чужих трусов и сжал гладкую ягодицу. Все мысли и печали окончательно покинули его, уступая место низменным желаниям. Которые сейчас никому не казались низменными.       Белобрюх шире раздвинул ноги и вжался пахом Рыжему в живот. Внутри отозвалось одобрительной волной. Прикусывая мягкую кожу на шее, Белобрюх с обеих сторон вцепился в майку Рыжего, намереваясь ее стянуть, но был остановлен уверенными касаниями.       Рыжий ловко опрокинул Белорюха на бок, запечатывая губы поцелуем. Оттянул край резинки вниз и уверенно сжал стоячий член. Белобрюх на секунду сжался, а затем сильнее прильнул к Рыжему.       Рыжий поставленной рукой двигался вверх-вниз по стволу, временами задевая яички и накрывая покрытую смазкой головку. Белобрюх, закрыв глаза, пытался двигаться в такт, но получались какие-то жалкие конвульсии. Его пальцы несмело пролезли под трусы Рыжего и даже обхватили напряженный орган, но из этого ничего толком не вышло — Белобрюх то и дело замирал в ответ на то или иное движение Рыжего. А двигался он умело — талант не пропьешь.       Рыжий кайфовал, слушая рваные вздохи Белобрюха и чувствуя грудью жар его дыхания. Влажные, захлебывающиеся стоны отдавались в нем самом, сосредотачиваясь внизу живота. Остро и приятно. И неловкие движения Белобрюха ничуть не мешают.       Белобрюх захлебнулся воздухом, сжался и резко двинулся навстречу кулаку Рыжего. Протяжно застонал и поспешно кончил, изо всех сил вжимаясь в чужую ладонь. Рыжий глубокими вдохами перевел дыхание и влажной рукой перехватил замершее запястье Белобрюха. Поудобнее перехватил его и стал двигать по собственному члену. Так, как надо. Тело, уловив знакомый ритм, быстро отозвалось, и не прошло и минуты, как Рыжий тоже кончил.       Облегченно переведя дыхание, Рыжий перегнулся через Белобрюха и стал искать что-то под кроватью. Тот вздрогнул, а успокоившееся было сердце снова бешено заколотилось.       Рыжий извлек из-под кровати бумажную салфетку и тщательно вытер следы недавнего «безобразия». Белобрюх притих, трогательно сложив обе ладони под щеку. Рыжий подумал, что это определенно дар — уютно устраиваться на любом месте. И отчего-то его разобрала злость.       — Все, доволен? — с вызовом спросил он, закрывая глаза.       Белобрюх собрал все силы, чтобы сдержать дрожь в теле. А заодно и рвущиеся наружу слезы.

***

      — Я с Курильщиком виделся, — Белобрюх откинулся на спинку автобусного кресла. Ему хотелось сесть поудобнее и упереться хотя бы одной пяткой в сиденье, но наружние правила приличия были похлеще домовских. — Он так и рисует. И не такой нервный даже. Кстати, показывал мне тот свой дневник, помнишь? И про меня написал.       Рыжий покивал, но так слабо, что Белобрюх грустно решил, что ему показалось.       Серая влага на стекле от резких движений хмурого водителя сбивалась в капли, скатывающиеся вниз под собственной тяжестью. Будто стекла плакали, выпуская чужие слезы, копящиеся в темной пустоте. Однообразно-серый пейзаж проплывал за окном, скрываясь в умирающей тишине. Белобрюх не выдержал и закинул обе ноги на сиденье, сжимаясь, как от холода. Никто в автобусе не обратил на это ни малейшего внимания — у каждого пассажира была своя печаль, о которой удобно думать промозглым вечером в полупустом транспорте.       Весна уже вступила в свои права, полностью растопив снег и обнажив мусорную слякоть. Влажная земля противно чавкала под ногами и так и приглашала растянуться. Рыжий поглубже засунул руки в карманы, недовольно глядя на чешущего впереди Белобрюха. Апрельский ветер и укороченные брючины позволил ему сполна ощутить весеннюю свежесть, и он уже жалел, что проявил слабость характера и позволил Белобрюху тащить себя неизвестно куда. Впрочем, вырастающие перед ними расчески, расползающиеся многочисленными дождевым потеками, явно давали понять, куда же его тащат.       — Только за этим, что ли? — после театрально паузы спросил Рыжий, когда Белобрюх восторженно обернулся к нему. Перед ними металлическая стена, загораживающая «объекты под снос». Без единой граффити, черт ее дери! Грязный удар под дых их Дому…       Белобрюх смешался, но быстро взял себя в руки и сбивчиво заговорил, отодвигая металлический лист в сторону:       — Столько времени прошло, а его даже снесли не до конца. А ты все на нас ругался, когда к зиме отопление наладить не успели.Есть же люди, медлительнее нас!       Единственная стена освещалась одиноким фонарем. Рыжий поправил очки и уверенно зашагал вперед.       Стена была ему знакома, хоть и не могла оказаться здесь по определению. Но Дом тоже по определению не могли уничтожать, а что теперь?       Гладкая чистая поверхность. Нижняя треть покрыта светло-бирюзовой краской. Более светлая часть скрывается за большеглазым зайцем перед утрированно-желтым подсолнухом.       «Знали, куда подселить», — часто фыркала Рыжая, намекая на сходство зайчонка и Смерти.       Рыжий просто смотрит на безмолвную стену и ни о чем не думает. Слышит уличный гул. Краем глаза отмечает, как медленно покачивается фонарь. Ощущает, как ветер теребит коротко стриженную макушку. Видит, как доверчиво и без всякой обиды улыбается ему Ушастый. И сам не понимает, отчего глаза застилают слезы. Они без всякой причины мешают смотреть, снова набегая после каждого смаргивания. Но Рыжему ведь совсем не грустно… Резкий толчок заставил его обернуться. Перед ним всклокоченный Белобрюх собирающийся, судя по всему, расплакаться.       — Ты чего? — до предела удивился Рыжий.       — Хватит уже! Хватит, а? — почти кричит Белобрюх и поспешно вытирает лицо рукавом. Смотрит на Рыжего зло и решительно, будто готовый наброситься. Резко хватает Рыжего за грудки, но перегорает на середине порывистого движения. Замирает, потом бессильно утыкается Рыжему в шею. Отстраняется.       — Ты не виноват! Что ты мог сделать?! Никто ничего не мог сделать! — почти умоляюще. — Прости ты уже себя!       Рыжий думает, что мог бы. Мог уйти вместе со Слепым, и помогать ему перетаскивать домовцев туда, но разве Белобрюху объяснишь?       — Нормально все, Саш, — насколько мог бодро отозвался Рыжий и похлопал Белобрюха по плечу. Хорошо еще, что зеленые очки надежно скрывают его глаза, и следов слез не видно.       Рыжий расправил плечи и двинулся к выходу. Сзади раздался топот, и Белобрюх шустро обогнал его, преграждая путь.       — Меня не так зовут! — запальчиво крикнул он, разворачиваясь лицом.       Потом засопел и принялся вылезать из рукавов куртки. Скинул куртку на землю и принялся неловко, чуть ли не по-девчачьи, стаскивать свитер. Рыжий ошалело наблюдал, как Белобрюх раздевается. Оголяется кожа. Покрывается мурашками. Сюр и перфоманс.       Белобрюх, между тем, остался в одних трусах-плавках и гордо выпрямился.       — Вот я! — заявил он. — Так я выгляжу, и я не Саша. Я Белобрюх, Крысенок из второй. Попал в Дом за демонстративный суицид. Прекратил попытки, видя настоящих самоубийц. После выпуска уехал на автобусе и обосновался в общине. Влюбился в вожака и струсил, когда тот мне ответил. Жалею и раскаиваюсь! И все равно живу — жить надо настоящим!       Изо рта Белобрюха на каждом слове вырывалось облачко пара. Под конец речи он стал заметно подрагивать, борясь с желанием сжаться от холода.       — Дубу дал? — опомнился Рыжий и подскочил к Белобрюху. Не май месяц, и вечерний стриптиз вполне может окончиться воспалением легких. — Жалеет он! Я тебе так пожалею — до самой общины лететь будешь! Живо одевайся!       Рыжий подхватывал вещи Белобрюха и спешно натягивал на покрывающееся гусиной кожей тело. Внутри бурлила сила, позволяющая одновременно бойко ругаться и не менее бойко гнать Белобрюха на выход. Когда они вылезли из единственной щели, Белобрюх несмело посмотрел на него. Встретился с зелеными стеклами и набравшись духу, резко стянул их и перекинул через забор. Рыжий взглядом проследил их полет и почти испуганно глянул на Белобрюха — что еще придет в его буйную голову? Но Белобрюх только всхлипнул и повис у Рыжего на шее — вся энергия ушла на широкие жесты, и паренек обессилел.       Рыжий отрешенно подумал, что выкини очки кто другой, то бы уже был мертв. Но Белобрюх — не кто другой, и сейчас Рыжий в очередной раз в этом убедился.

***

      — Иди да мойся, от меня чего надо? — негодовал Рыжий, ковыряя отверткой радиоприемник — иногда в тихую погоду удавалось поймать новостную волну.       — Ну, Рыжий, — канючил Белобрюх. — У тебя из огорода кладбище видно. А перед покойниками нельзя одному появляться.       Рыжий глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Душевая в его «имении» (вернее деревянный «постамент» со шторкой) располагалась за домом, где когда-то был огород. Забора вокруг участка не было, а дом был крайним, поэтому с определенных точек можно было видеть расположенную в отдалении церквушку, а рядом с ней — могильные кресты. Днем — ничего особенного, но вечером — так себе соседство. Хорошо хоть лето и темнеет поздно.       — Пустые суеверия, — пробормотал Рыжий, но отложил радио-занятие и поплелся за довольным Белобрюхом. Народные поверия он, так или иначе, чтил и уважал.       Белобрюх задернул штору, и до Рыжего донесся плеск воды — с полчаса назад он собственноручно принес два эмалированный ведра. Прежний хозяин не озаботился иллюминацией участка, а Рыжий опрометчиво выключил в доме свет, и ничто не могло спасти его от сгущающихся сумерек. Даже сигареты не было, чтобы хоть огоньком подсветить мир.       Взгляд сам собой скользил в сторону заброшенной церкви. Вид они имела весьма инфернальный — добавь месяц и летающего черта, и можно на обложку книги авторства Гоголя.       — Зато посмотри, сколько плюсов… — пробормотал Рыжий, желая прогнать наваждение.       — Что? — Белобрюх высунулся из-за шторки и случайно обрызгал Рыжего мыльной водой.       — Ничего, — Рыжий смахнул с уха холодную каплю и развернулся — собеседник успел скрыться.       Лучше лицезреть ткань в цветочек, чем «сплошные плюсы». За легкой преградой раздавался бодрый плеск воды, а едва различимая тень Белобрюха наглядно демонстрировала все основные изгибы его тела. Рыжий ухмыльнулся — покойники покойниками, а живым надобно думать о живых. И не только думать.       — Брюх, а ты сильно испугаешься, если я сейчас с криком убегу?       Белобрюх снова выглянул наружу и серьезно предупредил:       — Только попробуй.       — Уговорил, я только попробую.       Рыжий шагнул на деревянные доски и рывком задвинул за собой штору. Белобрюх покорно сделал шаг назад — вокруг Рыжего ощущалась уверенная сила, совсем как раньше, в Доме. Такой силе совсем не думается противостоять, наоборот — хочется подчиняться.       Рыжий окинул Белобрюха сверху вниз и снова вверх. Стройное тело, покрытое мурашками и блестящими капельками. Остренькие соски и свалявшиеся паховые волоски. Несмотря на все попытки быть приличным, взгляд бесстыдно замирал именно там, на темных вихрах.       Сторонний наблюдатель не нашел бы в этом теле ничего особенного — обычный парень, не так давно вышедший из подросткового возраста. Но только не Рыжий. Рыжий оценивал Белобрюха совсем иначе. Даже в сумерках он видел шрам, оставленный в порыве ярости одним из наглых питомцев Кошатницы. Пересекающий остренький подбородок и уходящий к левой ключице. Видел, что правое предплечье чуть тоньше левого — напоминание о наружнем детстве. Видел густую россыпь родинок от пупа до паховых костей. Одно время эти точки напоминали Рыжему об одном из прежних вожаков Крыс — Леопарде — но быстро перестали. Потому что это Белобрюх, а не Леопард. Его Белобрюх.       От проникновенного взгляда Белобрюх засмущался — непривычно быть обнаженным перед полностью одетым человеком, даже если это Рыжий. Он неловко сделал еще шаг назад и вздрогнул от внезапного грохота — сшиб полупустое железное ведро. Рыжий этого даже не заметил. Он, наоборот, сделал широкий шаг вперед и оказался вплотную к Белобрюху. Тому, несмотря на вечернюю свежесть, стало жарко. Рыжий с трудом фокусировал взгляд на чужом лице, пытаясь сделать так, чтобы оно не расплывалось. Белобрюх с придыханием смотрел в ответ и облизнул заветревшиеся губы. Рыжий ткнулся лбом в макушку Белобрюха и шумно втянул воздух. Тот несмело коснулся его плеч и обвил за шею.       Сложенные высоким рядом дрова служили одной из стен для «дикарской душевой». В них и уперся Белобрюх, прогибаясь в спине. Кого волнует прохлада и какое-то там кладбище, когда Рыжий упирается стояком прямо тебе в бедро? Белобрюх, не отдавая себе отчета, стиснул твердое полено в предвкушении.       Рыжий скользящими движениями оглаживал чужой живот, трогал руками ребра и бесстыдно теребил соски. Горячее дыхание мягко щекотало Белобрюху затылок, там, где начинали расти волоски. В паху потряхивало, и Белобрюх прикрыл глаза:       — Давай уже.       Рыжий ухмыльнулся. Кто-то, а Белобрюх должен знать, как Рыжий не любит, когда ему указывают. Поэтому пальцы Рыжего только неторопливо прошлись от пупка вниз, запутались в жестких волосах и принялись ненавязчиво надрачивать стоячий член. Белобрюх выгнулся еще сильнее, не в силах терпеть. Он дернулся было навстречу легким касаниям, но руки Рыжего уже стиснули его бедра и стали опускаться к коленям. Белобрюх закусил губу. Белая кожа покрылась мурашками, и Белобрюху оставалось только дрожать, отчаянно ловя каждое движение Рыжего. Тот, довольный отсутствием сопротивления, впился губами в лопатку Белобрюха и почувствовал, как собственное сердце сделало широкий кувырок и упало вниз, разбиваясь на части. Теперь пора.       Ладонь резко взмыла вверх, и большой палец уперся в тугое кольцо. Горячее тугое кольцо. Белобрюх замер в предвкушении. Помедлив, палец дернулся внутрь. Не встретив сопротивления, к нему присоединился еще один. Внутри жарко и тесно. И ни на секунду не покидает ощущение, что ты внутри чужого тела. Которое охотно пускает тебя очень близко. Слишком возбуждающее и собственническое чувство, чтобы продолжать терпеть.       Рыжий убрал руку, схватился с обеих сторон за бедра Белобрюха и потянул его на себя. Ощущения жара больше не было — Рыжий горел не меньше. Белобрюх дернулся — распирающая боль заставила его инстинктивно отдернуться. Но мысль, что с ним Рыжий — ЕГО Рыжий — вернула чувство томления. Боль уже не казалась чем-то плохим — это была плата за желанную близость.       Рыжий стал двигаться, полностью подчиняясь инстинкту. Белобрюх поскуливал, возбуждаясь уже от одного влажного звука их касаний. Самое прекрасное и желанное чувство, черт его дери! Отдающееся во всем теле и лишающее всякого стыда. Просто вколачиваться в чужое тело, ничего больше не надо. Просто наслаждаться каждым движением, умело рождающим ураган внутри. В паху бухало так, что сомнений не оставалось — до окончания не далеко.       Белорбюх откинулся назад, уперся спиной Рыжему в грудь. Тот стиснул его волосы и вцепился зубами в удобно подставленную шею. Это. Просто. Слишком. Сжался в последний раз и шумно кончил, отправляя сперму прямо внутрь чужого тела. Белобрюх содрогнулся, на миг теряя опору, но руки Рыжего не дали упасть. Они скользнули вниз касаясь сочащегося смазкой члена. Одна рука стала умело размазывать смазку по головке, отодвигая крайнюю плоть, другая — сжимать яички, зачем-то прижимая их к стволу. Вытерпеть этого было решительно невозможно, и Белобрюх еще сильнее зажмурился и излился прямо в горячую ладонь. Рыжий расслабленно выдохнул.       Второе ведро воды пригодилось им обоим.       Белобрюх миновал поворот к дому и двинулся дальше, к калитке. На окликнувшего его Рыжего внимания не обратил. В этом доме было аж два входа, один напротив другого, оба окружены забором. И обе калитки Белобрюх миновал, словно кто-то тянул его за веревочки, как марионетку. Рыжий занервничал и поспешил следом — что взбрело в эту вихрастую голову?       Белобрюх встал на самодельную скамью перед домом и затих. Рыжий, ничего не понимая, стал оглядываться по сторонам. Ничего необычного — просто заброшенная деревня, коей выходцы из Дома пытаются подарить вторую жизнь.       — Слышишь? — Белобрюх воодушевленно развернулся к Рыжему. — Колокольный звон…       Рыжий прислушался. Вдали, как сквозь туман, действительно раздавался тонкий металлический звон. Оба, не сговариваясь, повернулись к заброшенной церкви. Ни единого шевеления. Но самая высокая маковка будто светится в ночи, как гладко начищенный самовар на солнце. Зрелище необычное, но абсолютно не пугающее. Что может быть страшного там, где все свои?       — Пошли в дом — холодно, — Рыжий недовольно повел плечами, влажной спиной ощущая ветер.       Белобрюх, хоть и тоже был без рубашки, уходить не торопился, продолжая вслушиваться в звучные переливы. Рыжий вздохнул, развернулся к скамье спиной и присел на корточки. Белобрюх по-детски рассмеялся и оседлал его.       Рыжий явно не рассчитал силы — после ресурсозатратного занятия малыш Белобрюх показался Викингом, не меньше. Но его тело было таким теплым, что Рыжий ни на секунду не сомневался: он дотащит Белобрюха и до ворот, и до порога, и до скрытой за перегородкой кровати. И еще много чего в своей жизни сделает. Потому что жизнь — она продолжается не смотря ни на что.