summertime.

Утро всегда приходит, когда его не ждут. Приходит, робко, стучась в широкое окно, ветерком, развивает тюль, пробуждает прохладой и щекочущим запахом свежести. Мелодичный звон стеклянных чашек друг о друга, наконец, нарушит утреннюю нетронутую тишину, навевая рой добрых мыслей, впервые за долгое время. День обещает быть знойным, Гьяччо никогда не любил зной и жару, любил спать днём и просыпаться под вечер, пить крепкий теплый кофе, что не обжигал язык. Мелоне, напротив, проводил весь день в тени от единственного в округе их участка большого дерева, за книгой или слушая пластинки, одетый в лёгкую, вельветовую рубашку с вышивкой ромашек. А вечером в тишине варил кофе, напевая что-то, чтобы поскорее разбудить Гьяччо, задумчиво постоять у окна и снять напиток с плиты под речи Гьяччо о морском бризе. Иметь большое окно в спальне с видом на море, просто великолепно. Гьяччо может сидеть на кровати, в простынях часами, смотря в то самое окно, пока солнце освещает его и без того бледную кожу, вырисовывает солнечный рисунок на стройном теле и нежно дотрагивается до оголенной спины, тонких запястий, держащих друг друга, пока колени под одеялом прижаты к груди. И ничего лишнего в нем нет. Гьяччо замрет под прикосновениями яркой звёзды и словно все вокруг останавливается, пока он в наслаждении прикроет глаза и позволит солнцу дальше объять себя всего. А у Мелоне порой сердце ноет, когда он смотрит с кухни за своим избранником. Приятно ноет, напоминает о том, что оно ещё бьётся, при виде Гьяччо только быстрее. Внутри словно распускается райский сад, а дыхание сбивается, слезятся глаза. — Уже проснулся? — Ожидаемо спросит Мелоне, отодвигая тюль и присаживаясь рядом, позволяя увидеть прекрасный пейзаж за окном, ещё сонному Гьяччо. — Уже позднее утро. Потирая кулаком глаза от ещё стоящего перед глазами сна, Гьяччо пробубнит что-то и подвинется, даже приобнимет опустившегося рядом Мелоне. За это Мелоне и любил лето. За такое позднее утро, знойный день и прекрасный, оранжевый закат. Вот у зимы глаза цвета синего, как и руки или глаза Гьяччо. Зимой грустно, зябко и тяжело. Зимой и Мелоне был ещё совсем холодным ко всему и не нуждался ни в чем. Но летом... Летом он целует по утрам бледные плечи Гьяччо, читает детективы у моря и ловит на себе заинтересованный, на удивление мягкий, влюбленный взгляд больших глаз, спрятанных за толстым стеклом очков. Летом Гьяччо вплетает в его волосы цветы и целует в щеку, берёт за руки и часто молчит. Даже сейчас он кажется Мелоне неприступным, но одновременно с тем, самым родным, что было у него. Наблюдать за Гьяччо в такой непривычной для него обстановке было отдельным удовольствием, только для одного Мелоне. То, как Гья неумело плел венок или просто сидя на траве, теребил пуговицы на клечатой горчичного цвета рубашке, под виниловую пластинку, которую поставил Мелоне. — Посмотри на меня, – Осторожно попросит Гьяччо, когда ночью, при сухом свете лампы они с Мелоне останутся в тишине. – Хочу увидеть твои глаза. — И что ты хочешь в них разглядеть? – По-детски глупый вопрос Мелоне задавал довольно часто, сопровождая его смешком, но Гьяччо это почему-то даже нравилось. Он ждал этого вопроса, чтобы рассказать, что чувствует смотря в глаза спутника жизни. Прямо сейчас, когда им не мешает никто, ни солнце, ни какие-то дневные хлопоты, когда даже одежда не мешает. — Бирюзовые волны. Холодные, что накрывают с головой. Сначала страшно, а потом хочется вовсе утонуть. — Прошепчет Гьяччо, укладывая голову Мелоне на свою грудь и поцелует в макушку, поправляя лёгкое одеяло и скрывая их общую с Мелоне наготу и погружаясь в сладкую негу, не думая ни о чем. Для Мелоне не было ничего прелестнее, чем проснуться утром от частых поцелуев, от ощущения прохладной руки в своей и от пения птиц, от солнца, также робко пробивающегося через нежно-сиреневый тюль. Не было ничего лучше, чем произнесённое в один голос «Люблю тебя», очередным поздним утром, которое он проведет в кампании своей единственной и самой ценной любви. Летом все по-другому...