Prímum nóli nocēre

Ощущение нитрила на распаленной, кажущейся обжигающе горячей коже... Странное. Вот максимально странное. Казалось бы, это ведь далеко не первый раз, когда его трогают руками в перчатках - у врачей ведь бывал регулярно, что уж там, причем от каких-нибудь банальных стоматологов и вплоть до урологов, которые прикасались этими самыми перчатками... ну практически в тех же местах. Слава богу, исключительно в рамках общего осмотра, а не каких-то проблем. И тем не менее, он никогда не прислушивался к ощущениям, и тому, насколько же они...специфичны. Хотя что уж там, сейчас все ощущения - и физические, и визуальные, и даже моральные кажутся какими-то дичайше необычными и непривычными. Но что тут удивляться. Чего-то подобного ожидать от Арсения Антон не мог ни при каком раскладе. Вот от слова совсем. Предыдущие две годовщины их отношений (дату выбирали практически спонтанно, но чтобы было - Шаст настоял, что хочет иметь какую-то красивую цифру для номинального счетчика и лишнего праздника в году, поэтому отсчитывать решили с того пресловутого "Я тебя очень...сильно... люблю", после которого произошел их первый спонтанный секс прямо в соседней с гримеркой кладовке. Сексом это назвать конечно можно было с очень большой натяжкой - но тем не менее, это была их первая неуклюжая обоюдная дрочка, а это уже хоть что-то) все было более чем чинно-благородно - в первый раз Арсений повел его в какой-то сумасшедше дорогой ресторан, "один из лучших в Петербурге" - куда же без этого, с порциями в лучшем стиле "О чем говорят мужчины", или "чем гренка отличается от крутона - тем, что гренка не может стоить восемь долларов, а крутон может". Короче, таким голодным Шастун из заведений общепита еще не уходил, и твердо зарекся не ходить в те места, где пограммовка основного блюда меньше, чем у канапешки в их концертной гримерке. Ко второму разу придраться было уже труднее, тут Попов расстарался на славу. С какого хрена вообще все эти мероприятия организовывал он, если в постели активная роль чаще принадлежала Шастуну - вопрос, требующий отдельных разбирательств, но тем не менее... Как-то так исторически сложилось, что Попов не испытывает ни малейшего дискомфорта от регулярного ощущения члена в собственной заднице, и даже более того - вполне себе ловит с этого нездоровый... Или наоборот, очень даже здоровый кайф, но при этом по жизни Антон как был малолетним распиздяем, так и остался, и роль ответственного папочки приходится выполнять старшему мужчине. И да, апартаменты в Москва-Сити были охуенные, и трахаться прямо перед панорамным остеклением во всю внешнюю стену было экстремально, необычно и даже весьма прикольно. И всё же, кой то черт дёрнул Шастуна попросить у Арсения... Чего-нибудь новенького. Вот прям совсем. Необычного, такого, чего они ещё точно не пробовали. И вообще-то, если честно, он рассчитывал или полетать на каком-нибудь частном самолёте, воздушном шаре, ну или на крайний случай увидеть Попова на пороге спальни в тех самых ботильонах из Бой с гёрлс, сетчатых чулках и с плёткой в руках. Что уж там, подобная картинка даже снилась ему через пару ночей после выхода того выпуска, но напрямую предложить Арсению такое он так и не решился. Оказывается - зря, потому что в этом чертовом омуте размером с целую вселенную, кажется, водятся черти гораздо большего размера, чем он предполагал. Стоит ещё снять шляпу - Арсу хватает здравого смысла не превратить изысканную игру в неизвестность в пошлые ролевые игрища бабы Гали и деда Юры из села Нижние Грязюки. Потому что если бы тот начал свою... Игру с чего-то вроде банального "расскажите, где у вас болит, больной" - то Шастун наверняка пизданулся бы с этого чертова кресла, которое определённо было изобретено ещё в Средневековье как особо изысканное орудие пыток, отбил себе и без того больную ногу и вместо сексуальных игр эту ночь у них занял бы гораздо менее сексуальный приём у вполне себе настоящего травматолога. Но всё же где-то Попову благоразумия хватает, и единственное, что встречает Антона, когда ловкие пальцы развязывают чёрную повязку на его глазах - это молчаливый пронзительный взгляд удивительно голубых глаз, которые в приятном сизом полумраке комнаты переливаются каким-то сумасшедшим сапфировым сиянием. Арсений умеет смотреть по-разному. И в большинстве случаев это взгляд, настолько переполненный какой-то просто всепоглощающей любовью, что это не может остаться незамеченным ни для кого. Даже для грёбаных шипперов, которые даже не представляют, насколько они чертовски правы. И всё же есть у него один взгляд, который Антон видел за всё время их знакомства от силы пару-тройку раз, но... Это что-то сильнее любых слов. Это настолько гипнотизирующее чувство, обезоруживающее своей беспрекословной холодностью, стальной уверенностью и какой-то вибрирующей в воздухе силой, что под ним хочется просто жалобно поджать кроликом лапки и сделать всё, что будет велено, даже если Попов попросит спрыгнуть с той самой башни Федерация. А еще ему идет медицинская форма. Вот просто пиздец как идет, особенно с учетом того, что к выбору одежды даже для, сука, ролевых игр он подходит со своим врожденно утонченным вкусом. Мог ведь просто накинуть какой-нибудь местный белый халат. Ну или на крайняк натянуть безразмерную типичную зеленую хирургичку. Но ведь нет же, наверняка ходил по магазинам, выбирал - идеально выглаженный и сидящий по фигуре сантиметр в сантиметр черный костюм, облегающие тонкие длинные пальцы как вторая кожа черные нитриловые перчатки, маска в тон всему предыдущему... И очки. Чертовы очки, при виде которых Антона каждый раз ведет как в первый до подгибающихся коленок. Те, сука, самые, за которые он один раз уже получил пизды - когда Арс совершенно не специально оставил их у него в комнате прямо посреди комода, а Шастун даже не потрудился убрать их с видного места, прежде чем запускать совместный с семейством Воли стрим для ютуба. Он даже не заметил, честно. Зато заметили шипперы в комментариях, которые прекрасно знают, что ни Антон, ни Ира эти самые очки не носят. Он выглядит сейчас как гребаный пластический хирург из самой дорогой клиники в Москве, идеальный просто во всем, и этот взгляд... От всей этой картинки ведет так, что, кажется, даже если бы ему ебнуло в голову изрезать Антона скальпелем - тот не был бы сильно против. Да и вообще, если честно, не факт что почувствовал бы это. Потому что его повышенную тактильность и так рвет на части от переизбытка непривычных тактильных ощущений, большинство из которых он чувствует впервые. Это удивительно контрастное чувство, когда вроде к тебе прикасаются до боли знакомые руки - но они одновременно привычно горячие, и в то же время прохладные - потому что у Арсения всегда горячие руки, когда он возбужден, но при этом сами перчатки все равно остаются прохладными, оставляя это странное сочетание тепла и прохлады. Спину бессовестно прошибает потом от волн подкатывающего возбуждения, и та приклеивается к холодной голубой коже кресла, к которому его предусмотрительно пристегнули заранее тугими лентами широких ремней, колени сводит вибрирующим в крестообразных связках теплом от давящих снизу подколенников. Это ужасно неловко - потому что даже за три года стабильной сексуальной жизни Антону все еще неловко чувствовать себя настолько...раскрыто перед Арсением. Он и так то снизу бывает нечасто - в основном только когда у них есть много времени, а с плотностью графика такое счастье выдается не чаще раза в пару месяцев. Так, чтобы вот прям посвятить день совместному времяпрепровождению от и до. Чтобы можно было выспаться, расслабиться, как следует подготовиться во всех смыслах, быть уверенным в полном благоухании цветами и ананасами всех частей своего тела, и наконец заняться страстным сексом после того, как Арс вылижет его всего, с ног до головы, а задницу долго, методично и со вкусом оттрахает языком. И все равно, обычно ему комфортнее в каких-то менее... откровенных позах - хотя бы сзади. Поэтому сейчас его буквально подтрясывает от этого чувства... Беззащитности? И ведь даже нельзя сказать, плохо это или хорошо. Это... остро. Как сладкий чили. Остро до поджимающихся от возбуждения яичек. А он ведь, сука, знает. Знает и тупо играет на эмоциях - Попов чертов эмпат, и всегда прекрасно понимает, что и когда чувствует Антон, но еще никогда не позволял себе настолько жестко играть на его чувствах и слабостях. Даже в интимном смысле. А это, судя по всему, только начало. Точнее, судя по продолговатому металлическому предмету со створками, который Арсений держит в руках. И лучше бы он не знал, что это такое. Но гребаное спермотоксикозное буйство юности дает о себе знать - в свои лет эдак шестнадцать он, кажется, успел пересмотреть совершенно любое порно, которое вообще существует в интернете - от бисексуальных групповух на двадцать человек, и до зоофилии с конскими членами. И нечто похожее на то, что с ним происходит здесь и сейчас он тоже видел. Почему это средневековое орудие пыток называется зеркалом, он, честно, так и не понял. Этот агрегат похож на что угодно - на щипцы для торта, на бдсмную пародию на Дональда Дака, но только не на зеркало. Но когда Арсений одним изящным жестом подхватывает с металлического столика бутылку смазки - именно бутылку, потому что по размерам это минимум пол литра густой прозрачной жижи, если не целый литр, его рот невольно наполняется слюной. Чертов Попов знает все его слабости. Абсолютно все. Кажется, он вообще знает его лучше, чем он сам, потому что помнит абсолютно все - от любимых фетишей и до того, какое кольцо он обычно носит на каком пальце, сколько кубиков сахара кидает в черный, а сколько в зеленый, и в какую погоду он любит просыпаться с задернутыми шторами, а в какую - с раскрытыми нараспашку. Это предельно странный фетиш. Совершенно безобидный, так то даже ничем не примечательный - но при этом по своему уникальный. Да, Шастуна штырит от смазки. От большого количества смазки. Предельно большого, так, чтобы все вокруг было скользким, чтобы пришлось обкладываться тремя слоями полотенец, чтобы не промочить насквозь не только постельное белье, но и матрас, чтобы бессовестно хлюпало все - пальцы, задница, член в ней - это ужасно пошло, но...так охуительно. И когда Арс не просто выдавливает достаточную порцию геля себе на пальцы, а просто наклоняет бутыль над его пахом, заливая всю промежность прозрачной жидкостью - кажется, он готов вывалить язык и скулить послушным щенком, что бы тот ни делал дальше. Он по-прежнему выдерживает идеально тонкую грань - грань между перспективой причинить боль и чрезмерной мягкостью, которая в таких условиях была бы попросту неуместна. Два пальца подходят для этого ювелирно - не слишком сопливо нежно, как в те моменты, когда Арсений может растягивать его по полчаса, по одной фаланге одного пальца, но и при этом не больно - с учетом того феерического количества смазки, которая уже капает в металлический лоток, предусмотрительно закрепленный где-то там, под креслом между его ног. Они входят легко, одним плавным уверенным движением до самого основания, и Антон искренне пытается расслабиться - потому что прекрасно понимает, что это лишь краткосрочная подготовка к тому, что ждет его дальше - тут Арс уже успел проспойлерить. Хотя может и специально? Чтобы дозировать это ощущение полной неизвестности пополам с беззащитностью, и определенной...обреченности перед неизбежно предстоящим. Опять этот чертов контраст. Контраст во всем. Так легко расслабиться все равно не выходит - он слишком давно не был снизу, да и ситуация настолько из ряда вон выходящая, что просто отвлечься от ощущений, сосредоточиться на чем-то родном, привычном, отвлекающем вроде любимого пледа или скребущихся в дверь кошачьих когтей не получится при всем желании. Ровно до того момента, пока эти два пальца сами не согнутся внутри, надавливая четко на простату - отточенно, ювелирно, без лишних движений и поисков, так, будто Арсений видит его насквозь и до миллиметра знает, где она находится. Все тело и так напряжено, как натянутая струна - и это движение словно спусковой крючок, который рвет сдерживавшие до этого момента барьеры.... стеснения? смущения? здравого смысла? И Антон наконец скулит. Сдавленно, жалобно, действительно похоже на заскучавшего по хозяину у дверей магазина щенка, но щенки совершенно точно не пытаются насадиться еще глубже на пальцы своего хозяина. Хозяина... как иронично-идеально подходяще к ситуации. Шаст даже, кажется, пытается нервно засмеяться - но давится собственной улыбкой, потому что к двум сходу, без всякой дополнительной растяжки, подготовки, мягких поглаживаний тугих мышц добавляется третий, едва Арс замечает, как изгибаются в усмешке губы. Кажется, он бессовестно проебал возможность получить лишнюю пару минут чистого кайфа. Потому что теперь его щадить не будут от слова совсем. В сапфировом взгляде мелькает льдинка холодного, расчетливого скепсиса - а в следующее мгновение пальцы полностью покидают тело - но лишь для того, чтобы ворваться в него снова. Резче, сильнее, с пошлым хлюпающим звуком, туда, обратно... Арсений не щадит его - он трахает его сразу тремя пальцами, отрывисто, размашисто, с оттяжкой, так, как делает это обычно своим членом - и при этом наоборот намеренно не притрагивается к простате вовсе. Он не хочет извинений словами. Он хочет их настроением, хочет их телом, хочет увидеть, а не услышать. И добивается своего, потому что Антона хватает совсем ненадолго - буквально пара минут, и скулеж становится настолько умоляющим, что так недолго и сорваться, бросить, плюнуть на все, обхватить свободной рукой член и додрочить ему в пару движений, а потом долго и со вкусом комфортить, как после хорошей тематической сессии. Но нет. Не сейчас. Пока слишком рано. Пока он лишь ловит момент, когда Шастун вообще напрочь забывает о собственной откровенной позе, когда подбрасывает бедра в попытке коснуться пальцев своей простатой - и лишает его этой возможности, выскальзывая полностью, наслаждаясь этим зрелищем. Как Антон торопливо отрывисто дышит, неосознанно дергает бедрами как последняя псина, пытающаяся трахнуть воздух за неимением большего, как пульсирует его раскрытая, покрасневшая и непристойно скользкая дырка, которая сама по себе умоляет заполнить ее снова. Металл настолько холодный, настолько неожиданный, что Шаст замирает, будто прошитый разрядом тока. Оно больше чем пальцы - это ощущается даже без лишних взглядов на зеркало, одними лишь пульсирующими от возбуждения мышцами, которые пытаются нервно поджаться, но просто не могут - слишком растянутые, слишком скользкие. Даже если бы он сейчас сжался осознанно, приложил все усилия - он все равно не смог бы сопротивляться этому проникновению. Гребаный фетиш на смазку. Хорошо, что Арсению не пришло в голову засунуть в него сходу кулак - потому что даже тут он ничего не смог бы противопоставить. Ноги и руки плотно прижаты к креслу, смазка хлюпает так, словно в него залили минимум литр - хотя в бутыли едва убыло. И почему-то он чувствует задом - в прямом и переносном смысле слова - это еще не все на сегодня. Хотя для самого зеркала этого и так достаточно за глаза, потому что Арсу, кажется, даже не нужно прикладывать особых усилий - каким бы большим то не казалось, достаточно небольшого давления ладони, чтобы то раздвинуло нежные стенки, ощутимо, но все еще безболезненно царапая их гранями створок и двинулось внутрь, обжигая холодом горящую огнем слизистую. Оно ведь не такое большое в длину - что уж там, член Арса раза в два больше, но сейчас все чувствительно настолько, что кажется, будто оно уже упирается куда-то в желчный пузырь. А Попов, сука, издевательски доволен - его лицо практически полностью скрыто маской, но Антон по одному взгляду видит, как тот ухмыляется. Удовлетворенно, самодовольно, особенно в тот момент когда отходит на пару шагов, оценивая всю картину в целом. Так красноречиво надменно, что тело Шастуна в очередной раз прошибает волной ледяных мурашек - черт, если бы Попов хоть раз посмотрел на него таким взглядом на концерте, он, кажется, с позором кончил бы себе в штаны без единого прикосновения. Откуда в этом ебаном аристократичном графе столько скрытой порнографии... Пойди он сниматься не для каких-то неизвестных артхаусных режиссеров, а для онлифанс - он бы уже сколотил состояние. Сука, даже сейчас он, кажется, чувствует, что у Антона получилось отвлечься - пусть на пару секунд, но все же выйти из этого состояния транса на грани потери сознания, и эту попытку в трезвый разум он пресекает сразу и на корню. Просто одним грациозным движением приседает прямо между его ног, бессовестно раздвигая собственные бедра, обтянутые черным хлопком и полиэфиром, и касается небольшого колесика - того самого, благодаря которому створки внутри приходят в движение, и Шаст буквально захлебывается полустоном, полувскриком от совершенно неожиданного, ни с чем из доселе испытываемого не сравнимого ощущения. Когда нечто внутри вдруг начинает увеличиваться, начинает растягивать мышцы еще больше, поддавливать на внутренние органы так, что от этого холодного прикосновения к простате у него, кажется, сами собой закатываются глаза - и при всем при этом, это...не больно. Совершенно. Как будто кто-то просто засунул в тебя кулак, при запястье толщиной в палец. Это удивительно, это дико, а еще более дико то, что он абсолютно четко ощущает.... то, что это именно зеркало, а не какая-то причудливой формы игрушка. Он практически даже не кожей, а собственной нежной слизистой ощущает, что Арсений может видеть его. Во всем самом глубоком смысле этого слова. Видеть изнутри, и настолько раскрытым он не чувствовал себя никогда - и скорее всего иного варианта почувствовать себя так он просто физически не сможет найти никаким образом. А когда в затянутых черным нитрилом руках появляется объемный двадцатикубовый шприц - у Антона, кажется, вышибает из легких воздух. Панический страх прошивает до кончиков пальцев буквально на секунду - ровно до того момента, пока Шаст не вспоминает, что в свое время они об этом уже говорили - о возможных табу, и он четко озвучивал - никаких игл, шприцев, скальпелей, лезвий и прочей крови. И здесь он доверяет Арсению целиком и полностью, больше чем самому себе - поэтому облегчение приходит быстрее, чем он успевает приподнять голову и убедиться, что к игле тот даже не прикасается. А когда его наконец накрывает осознание, что делает Попов - этот самый выбитый из легких воздух застревает комом в горле. Потому что он снова тянется к бутылке смазки - и просто нарочито медленно, глядя прямо ему в глаза набирает полный цилиндр. Блестящая в интимно приглушенном свете ниточка слюны беспардонно стекает по подбородку, оставаясь совершенно незамеченной - кажется, все до единого ощущения Шаста концентрируются ниже пояса, и он попросту не чувствует собственных губ, но в общем то и плевать - потому что ему в глаза снова смотрит он. Дьявол в теле Арсения Попова, который так лукаво подмигивает, что можно кончить только от этого - без единого лишнего прикосновения. Но это было бы слишком просто. Это лишило бы его возможности испытать то, что он задумал - а со своим маленьким грязным фетишем он просто не простил бы себе этого, потому что далеко не факт, что ему хватит самообладания попросить повторить что-то подобное еще раз. Хотя что уж там - видеть эту сцену в грязных мокрых сновидениях он будет еще не раз и не два. Он хочет этого, пиздец как хочет. И даже если это что-то скорее про фетиш, про эстетику, нежели про реально приближающие к оргазму ощущения, но это та грань возбуждения, когда можно кончить уже от всего. Совершенно. Он физически не может почувствовать этот шприц - его дырка раскрыта настолько широко, что тот исчезает внутри между стальных створок, а он просто осознает, что тот погружается внутрь его тела по самое основание поршня, а в следующее мгновение ощущает...ее. Она кажется настолько ледяной, словно ее только что достали из холодильника - но ведь он прекрасно видел ее стоящей здесь, в душной и уже заполненной ароматом секса комнате уже очень давно - и от осознания, насколько же горячо у него внутри снова срывается дыхание. А следом за ним жалобный протяжный стон - когда он ощущает каждой клеточкой, как та растекается густой скользкой массой внутри, как заполняет и медленно стекает по неприлично чувствительной слизистой, как вытекает наружу, щекоча вход, и даже стук густых капель по стальному лотку кажется невыносимо пошлым, пошлее самых грязных стонов самой дешевой порнухи. Кажется, для полной депривации не нужно ничто - ни повязки на глаза, ни беруши, достаточно просто Арсения и его грязной фантазии. Настолько грязной, что щеки полыхают кроваво-красным, а время и пространство просто теряется, расплываясь четырехмерным бесформенным пятном и концентрируясь в одной точке здесь и сейчас - точке на пол метра ниже грудной клетки, между широко разведенных бедер. Он не понимает, сколько проходит времени - минута, две, полчаса, час? Сколько в нем побывало смазки - один шприц, два, три, пол литра? Зрение расфокусировано настолько, что он не может увидеть не только опустевающую бутылку, но уже даже самого Арса. И когда чувствует новое движение между своих ног - начинает озираться как слепой котенок, потерявший мамин сосок. Он даже не представляет, что ждёт его дальше. Да что уж там - он вообще думать сейчас не в состоянии от слова совсем. Можно связать руки, можно закрыть глаза, можно даже заткнуть уши и нос, но депривация мозга... Это что-то за гранью реальности, это же физически невозможно...но Арс, черт возьми, умеет творить чудеса. А ещё у него в руках какой-то бумажный пакет. Ну... Антон предполагает, что бумажный пакет. Потому что всё, что он видит - это чёрный силуэт с белесым пятном в руках, а сквозь непрекращающийся звон в ушах доносится тихий шелест какой-то одноразовой упаковки. И вот тут Шаст сломался бы, даже если бы мог адекватно соображать. Потому что это не похоже ни на что из того, что он видел вживую до этого - ни на упаковки презервативов, ни на коробку перчаток, ни на что-то связанное с вибраторами, дилдо, пробками и прочими изобретениями человечества с сексуальным предназначением. А ещё он слышит стон - громкий, пронзительный, уже совершенно не стесняющийся потенциально существующих соседей за стенами... И только спустя пару десятков секунд до него доходит - это его собственный. Чёртова депривация доводит его до такого исступления, что он на полном серьёзе слышит себя со стороны, так, будто он где-то в состоянии клинической смерти, как в фильмах, когда эти полупризраки наблюдают со стороны за собственной реанимацией. Только он пока что не умирает. Хотя очень близок к этому. Потому что затянутая в чёрную резину ладонь наконец накрывает его член. Кажется, он даже не понимает, зачем - тот и так стоит каменно практически с самого начала... Манипуляций, которые осуществляет с ним Арс, и где-то чуть ниже пупка уже успела скопиться целая лужа собственной белесой смазки, которая кажется жемчужной в тусклом блеске настенных бра. А затем... Слышит хруст. Антон даже представить не может, в какой момент Арс успевает стянуть маску на подбородок - но здесь и сейчас он рвёт этот пакет зубами, совсем как обычно делает это с презервативами - и Шаст ловит эти последние секунды перед бурей, потому что таинственный пакет не предвещает ничего... Простого, банального и ожидаемого. И совершенно, ни секунды не ошибается. Потому что из раскрытого пакета показывается нечто... Тонкое, длинное, эластичное, как жгут для остановки кровотечения из самой дешёвой автомобильной аптечки, но зачем-то с двумя короткими хвостами... Нет. В таком состоянии он может даже не пытаться понять, что происходит. А когда в руках Арса появляются ещё сразу два жутковатых, явно хирургических инструмента, напоминающих не то ножницы, не то зажимы, не то что-то вроде пинцетов - в глазах вовсе темнеет на несколько секунд, и Антон даже успевает в какой-то момент подумать, что всё - он вырубился, не дожив до собственного оргазма. Но нет, тёмная пелена перед глазами рассеивается, стоит той самой, холодно-горячей ладони вновь обхватить член у основания. Он судорожно пытается сфокусироваться, чтобы если не понять, то хотя бы увидеть, что происходит - и с каплей облегчения подмечает, что оба жутких металлических девайса предназначены не для него, по крайней мере, лично. Один зажим - да, это, судя по всему, именно зажим, покоится на одном из двух коротких хвостов, пережимая его и слегка холодя отведённое бедро, а второй уже деликатнее придерживает второй конец, который уже переливается смазкой в отблесках приглушённого света. Это выглядит максимально странно. Он что, хочет и это засунуть ему в задницу? Но зачем смазка? Там и так до сих пор всё растянуто до предела по-прежнему раскрытым зеркалом, и он при всём желании не сможет почувствовать это резиновое недоразумение толщиной меньше мизинца... А в следующее мгновение он чувствует прикосновение. И совершенно не имеющее отношения к его заднице. Мягкий скользкий кончик касается слегка раскрывшейся от затяжного возбуждения дырочки на головке, и... Вот оно. Осознание, для чего предназначен этот... Девайс бьёт электрическим разрядом прямо в мозг, и Антона перетряхивает всем телом - так сильно, что широкие ремни на теле жалобно скрипят, угрожая вот вот порваться. Он мог ожидать всего что угодно, но это... Это же, сука, слишком. Ему бы в жизни ничего подобного даже не пришло в голову, а Арс... Сукин сын, вот он - с невозмутимой ухмылкой на губах, с ни на йоту не дрогнувшими руками, с такой стальной уверенностью в каждом жесте, словно он сейчас может его даже прооперировать и не дёрнуть бровью. И наверное это - единственное, почему он не срывается, не произносит стоп-слово, которое они на всякий случай оговаривали ещё много месяцев назад. Арс уверен в том, что он делает. А ещё он обещал, что он никогда ему не навредит. И более того - не причинит боли без предварительной на то оговоренности. И это безграничное доверие - это та самая последняя соломинка, за которую цепляется Антон, чтобы заставить себя опустить голову обратно на подголовник и просто отдаться чужой воле. Это действительно не больно. Он осознает это не сразу - наверное через десяток секунд, когда наконец позволяет себе немного расслабиться, разжать стиснутые до скрипа челюсти, приоткрыть зажмуренные до боли глаза. Это.... странно. Предельно странно, потому что в этой...части его организма ничего чужеродного кроме естественных жидкостей не было никогда, и он даже в теории никогда не мог представить себе, что это за ощущение - когда ТАМ оказывается что-то более... плотное и материальное. Это даже не неприятно - но здесь свою роль играет та пресловутая смазка, которой Арс щедро поливает катетер по всей длине, позволяя ему проскальзывать внутрь уретры плавно, медленно и без раздирающего чувствительную слизистую сопротивления. Это больше похоже на какое-то щекотное распирание - совсем как с проникновением в хорошо подготовленную задницу, когда это еще не приносит какого-то особенного удовольствия, когда ты еще не прочувствовал всех прелестей стимуляции простаты, но и боли нет совершенно. Вот только нервных окончаний здесь, кажется, еще в разы больше - это понимание приходит постепенно, с каждым сантиметром погружающейся внутрь трубки, которая распирает и без того возбужденный, наполненный кровью до предела член, и если можно назвать какое-то ощущение "слишком" без иных прилагательных - то это именно оно. Дикое, неописуемое ни одним доступным в русском языке эпитетом, но настолько пронзающее все нервные окончания в теле, что пробирает до самых кончиков ногтей. А затем та вдруг будто теряет последнее сопротивление - и проваливается куда-то в совершенно нетронутый уголок его тела... И Шастуну рвет все барьеры окончательно - потому что он наконец понимает, на что это похоже. Это похоже на задержку оргазма - будто ты вот сейчас, через доли секунды должен кончить, и тебе вдруг что-то не дает. Не откатывает его, не отбрасывает возбуждение на пару шагов назад, а именно замирает в этом самом сверхчувствительном моменте и держит на нем - на этой грани, которую обычно невозможно прочувствовать дольше пары мгновений, только гораздо дольше - секунда, другая, третья... А это чувство все еще держится в будто сведенном этой предоргазменной судорогой теле - и Антон захлебывается. Это даже не стон. Это крик - истошный, надрывный, срывающий глотку, который он даже не будет пытаться сдержать. Это в любом случае физически невозможно - потому что когда ты бьешься в ощущении непрекращающегося оргазма, о хоть каком-то владении собственным телом не может быть и речи. В конце концов, Арсений ведь именно этого добивался? Пусть наслаждается. А он наслаждается. Наслаждается каждым движением, каждой тенью на перекатывающихся от перенапряжения мышцах, каждым звуком, который вырывается изо рта Шастуна. Играть в каменное лицо уже нет никакого смысла - тот всё равно не в состоянии его видеть, поэтому он имеет полное право не сдерживать своего восхищения, которое, кажется, вот вот заискрится в воздухе, распускаясь фейерверками переполняющих чувств. Это лучшее, что он когда-либо видел в своей жизни. Самое лучшее, самое непередаваемое, и единственное, о чем можно пожалеть в сегодняшнем вечере - это то, что он не догадался снять всё это на камеру, чтобы потом пересматривать долгими томными вечерами в своей холостяцкой Петербургской квартире, пока Шастун будет занят очередными съемками Контактов или Команд. Но ведь и это ещё не всё. Он ведь не может оставить Антона без развязки этого представления на грани Оскара. Не может оставить его без оргазма, который по своей оглушительности просто обязан дать фору Таиландскому цунами и Японскому землетрясению. И самое главное, что по сути своей он даже не должен доводить Антона до оргазма - тот и так, фактически, уже находится в нём - достаточно просто позволить. Дать возможность довести его до конца. Но это ведь не так просто. Не так просто заставить себя закончить это, когда это всё настолько невыносимо охуительно, что такого не может даже присниться в самом мокром сне. И он дразнится. Даёт себе эти последние секунды, минуты, доводит Шастуна до исступления, отслеживая, по сути, только одно - чтобы тот просто не отключился от переполняющих ощущений, когда левая ладонь нарочито медленно скользит вверх и вниз по не каменной, по уже стальной плоти, пока зажим в правой легонько покачивает катетер внутри в такт ей. Антон готов умолять. Готов уже очень давно, а сейчас, будь его воля, он орал бы на Арсения благим матом, лишь бы тот позволил ему наконец кончить - но... Не может. Язык отнимается настолько, что не поддаётся даже зашкаливающему за всё пределы адреналину. Он честно пытается что-то сказать - но выходит лишь беспорядочное мычание сведённых, даже, кажется, побледневших от этого нервного спазма губ. И это выше сил. Сил всех - и Шаста, которого вот вот тупо вырубит, потому что его пульс уже лупит в опасных для здоровья отметках, и Арса, который хочет увидеть этот момент не меньше - момент торжествования человеческой физиологии над разумом, момент полного отрыва сознания от тела, к которому он шёл весь этот вечер. И он рвёт эту последнюю нить. Ему нужно всего ничего - одно ловкое движение, с которым пальцы плотно проскальзывают по всей длине побагровевшего члена, пока зажим в одно быстрое, но в то же время плавное движение извлекает катетер сразу и до конца. Это.. Вой. Даже не крик. Совершенно дикий животный вой, от которого даже у самого Шастуна закладывает уши. Это чувство, будто ты не просто кончил - словно в тебе взорвалось несколько тонн тротила, минимум одна внизу живота, а вторая - прицельно в мозгу. Кажется, если сперма могла бы выстреливать фонтаном - это был бы именно он. Она заливает все - живот, пол, идеальную чёрную форму Арса - а самого Шаста выкручивает такой судорогой, что, кажется, слышен хруст его костей, а те самые ремни на грудной клетке рвутся по швам, повисая безвольными кожаными тряпками по краям кресла. Сознание вылетает в параллельную Вселенную, туда, в состояние, которое даже абстрактным понятием "полная депривация" уже не назвать... И всё. Мир просто выключается, погружая Антона в тотальную, всепоглощающую темноту. *** - Эй... Ты жив там вообще? - голос звучит откуда-то настолько издалека, что кажется, будто Арс шепчет с другого конца зрительного зала, пока сам Шаст беспечно болтает ногами на краю сцены. Это всё заложенные уши - так обычно бывает после ночи в клубе с хорошей акустикой, когда ты потом ещё три дня слышишь весь мир так, словно надел на голову аквариум. Открыть глаза кажется таким огромным испытанием, словно на каждом из них лежит как минимум по типичной мультяшной свинцовой гире, и Шаст едва не стонет, напрягая, кажется, всё остатки сил, чтобы просто распахнуть веки. Силуэт Арсения безбожно плывёт, и, в общем то, можно было и не напрягаться - потому что больше информации об окружающем мире это не добавляет. Единственное, что он понимает, прислушиваясь уже просто к собственным ощущениям - это то, что он явно уже не в том кресле, на котором провёл последние... Сколько это времени заняло? Такое чувство, будто всю жизнь. Отдельную маленькую жизнь. Вокруг... Мягко. Да, тепло и мягко. И ноги уже не разведены, и, кажется, даже в заднице уже не хлюпает. Он в кровати, да. Определённо. В мягкой тёплой кровати, под одеялом, а Арсений совсем не на другом конце какого-то безымянного зала - а прямо здесь, прямо над ним, с какой-то преисполненной нежностью обнимает его за плечи и смотрит прямо в его пелену перед глазами, поглаживая кончиками пальцев до сих пор дрожащие плечи. - Шааааааст... - мягкая улыбка трогает родные Антону губы, и он изо всех сил пытается ответить хотя бы тем же - потому что сказать что-то... Это слишком сильно. Да и что сказать? Чтобы сформулировать все свои мысли по поводу произошедшего, ему нужны будут минимум сутки. И то, не факт, что хватит словарного запаса. Хочется хотя бы пошутить, хоть ляпнуть какую-то глупость, чтобы немного разрядить обстановку, чтобы успокоить наверняка волнующегося в глубине души о том, не переборщил ли он Арсения... Он же Антон Шастун, черт возьми. - Это.... Пиздец, Арс... - собственный голос настолько не похож сам на себя, что Шаст даже невольно вздрагивает - мало того, что он звучит словно откуда-то оттуда, из параллельной аквариумной вселенной, он ещё и хрипит так, будто не кричал в оргазме, а провёл минимум дня три на Нашествии, и не затыкался ни на секунду. Пиздец. Какой же, мать его, пиздец... - Ты.... Где научился... Этой хуйне? - вот он, Антон Андреевич, во всей красе. Можешь же, когда захочешь. Взгляд Арсения меняется, в одну секунду заполняясь тем самым желанным облегчением - действительно переживал, не обманешь. А вот губы трогает такая улыбка, что Антон даже не сразу понимает - не то он ухмыляется, не то... Смущен? - Я бы предпочёл не отвечать тебе на этот вопрос... Но на твоём месте, я в ближайшую пару недель не торопился бы попадаться Димке на глаза. Потому что у меня есть смутное подозрение, что он не сильно поверил в историю про друга отца с недержанием.... - Ебанаврот, Арс... - едва пойманные остатки трезвого рассудка машут платочком, которые подозрительно похожи на белый флаг - и Шаст проваливается обратно в бесконечную спасительную темноту. Нахуй. От греха подальше.