Серёжа — катастрофа

Серёжа — шквалистый ветер. Когда в школьные годы он ворует булочки из столовой, скачивает вирусы на компьютер Галины Ивановны, после чего она истошно вопит "Сделайте что-то с этими непотребствами!", и часто прогуливает — на него обращают внимание. Много внимания, которое всегда Серёже нравилось. Вызывают на ковёр к директрисе, ругают, но в конце концов выходит он довольный-довольный. Улыбка до ушей, будто выиграл в автомате милую лисичку или погладил выброшенного котёнка на улице. Он знает, что молодец; знает, что его не выгонят. Поэтому ребячества свои продолжает. Одноклассникам в душу гадит, хулиганам под ноги плюет и фингалы не поставленными ударами ставит, когда они зарыпают на него: "Ну чё, конопатый, дедулька твой как поживает?" — и смеются гадко, как голодные гиены в мультиках. Знают, что Серёжу все предали. Но он такого не терпит. Серёжа — смерч и торнадо. Он сеет разруху, лишь бы душе его было легче и веселее. На него идут толпой, стеной, а он всё стоит, сжав кулаки, присев в коленях и прижав локти к бокам. Плюётся, улыбается так же, как и они — гадко, пытаясь навести в их душах смуту. Но каждый раз итог один: опухшее лицо, ссадины, фингалы да ушибы. Но Серёжа не сдаётся. "Рыжий, чё ты, баба что ли? Патлы отращиваешь похлеще Наташкиных!" — пытаются наехать, но в этот раз уже не смеются. "Рыжий" крепко держит кулаки, воздух ими бьёт с такой силой и точностью, что все и подходить начинают бояться. Двое из них решаются, руки в карманы засунув, бахвалятся, что ничего он им не сделает. А потом получают кулаком в нос, слыша хруст и чувствуя неприятный запах металла. Серёжа — ураган. Ничего из этого бы не было, если бы не Олег. Олег помогает своему Серому: прячет его у себя в комнате, когда вновь воспитки сыщут по всему блоку, прикрикивая "Выходи, Разумовский!", мажет гематомы на спине, куда Серый не дотягивается сам, крепко обнимает, не задевая синяков. А ещё помогает оттачивать удары. Использует сам себя как грушу для битья. Иногда специально подставляется, показывая, какие должны быть ощущения на Серёжиных костяшках, когда удар получается точный и крепкий. А иногда уходит, виляет под руками Серёжи, кричит: "Попробуй! Ударь меня! Дотянись!" — будто дразнит за его неопытность. Но на самом деле лелеет, милует каждое воспоминание, ни за что не дразнит. Серёжа — цунами. Резкое, непредвиденное, которое замечают за пять минут до потопа. Сначала сидит спокойный на парах, кодит свои программистские штучки, бубнит под нос проклятья, но делает вид умиротворённый. Некрасиво было бы так перед одногруппниками — снова кричать, срывая уже пары вместо уроков, скачивать своим коллегам вирусы, которые бы они вытащили со своих ноутбуков за доли секунд, и просто развлекаться в своё удовольствие. Но потом возвращается домой. Вместо скрипа двери — громкие маты, вместо приветствия: "Кошмар, Олег! Ты просто представь, сижу я, значит..." — уставшим, но таким экспрессивным голосом. Вместо новостей по телевизору — Серёжино тараторенье и бубнёж. Зато родной. Свой. А Олегу всё нравится: "Стёр мне, ангидрит его мать, половину кода, сохранил и вышел. А откатить-то уже нельзя!" — какой ужас, Серый. Но ты молодец, справишься обязательно ещё раз! "Установил мне, сын собаки, Чернобыль, снёс оперативку, а этот комп — рабочий! Там весь мой проект был!" — попроси ректоров с ним разобраться, авось поможет? Нельзя оставлять его безнаказанным! Хочешь, вызовем ему спортиков? Конечно, Олег шутит. Он с Серым уже забился — никакого насилия. Они теперь люди взрослые, вести должны себя подобающе. Не портить же им репутацию в этой и так несправедливой жизни? Поэтому Серёжа терпит, после чего выливает это на бедного, но привыкшего к таким выкрутасам Олега. А он и не против. Лишь рад, что Серый — его Серый! — делится переживаниями, не копит в себе. Оказывается, копит. Рассказывает не всё, что таится в душе, укрывает больше половины издевательств и несправедливостей. Серёжа — катастрофа. Армия, контракт, Сирия. Когда он провожает Олега, плачет ему в грудь и бьёт по ней же кулаками, запечатлевает влажный от слёз поцелуй на чужих губах — выглядит плохо. Когда смотрит, как он располагается в своём плацкарте и прикладывает свою руку к чужой, лежащей на стекле — видно, как у него болит в душе. Когда кричит ему вслед и оседает на перрон, прикрывая лицо руками — выглядит ужасно. Хуже некуда. Так, будто взорвался весь мир. Будто в одночасье его не стало. И Олегу больно. Душевно больно, где-то под рёбрами, рядом с сердцем и желудком. Когда сжимаются от боли и волнения оба — происходит коллапс, взрыв. Почти пробивает на слёзы. Но он терпит. Терпит, когда солёные от слёз губы запечатлевают поцелуй на лбу; терпит, когда не может почувствовать чужую руку в своей, в то время пока их разделяет окно поезда; но более не терпит, когда видит сидящего на коленях Серого, утирающего горькие слёзы. Бежит в туалет, умывается, пытается унять дрожащую и клокочущую боль. Не выходит. Он учится с ней жить. В него стреляют, убивают сокомандников, сокомандники подставляют его, он почти умирает... ...Но. Серёжа. У Серёжи тоже болело. Болело сильнее. Сдаваться неправильно. И он не сдаётся. На грани обморока доползает до пустынной деревеньки, где встречают его водой и едой, где сажают к телевизору, по которому крутят злосчастные новости из России. Серёжа — не катастрофа. Хуже. Он — конец света. Олежиного света. Когда его шахматную фигуру сбивает Гром, в глазах темнеет. Никакого света в конце тоннеля, лишь полная темнота. Трясутся руки, ноги, но он стоит, уже готовый почувствовать разрывающую боль отвалившейся, никогда не работавшей головы. Но ошейник гаснет, как гасла и надежда на жизнь вообще. Но Серёжа в прошлом — обычный ветерок, превратившийся в смертельную, уничтожающую мир угрозу. Проходит пара секунд, после чего Серый — мой Серый, чего ты? — разворачивается и с горящими сумасшествием глазами направляет в его сторону пистолет. Заряженный. Потом стреляет. Бам. Первый выстрел. Бам. Второй. Бам-БАМ-БАМ. Третий-четвёртый-пятый. Олег бессознательно падает в лужу своей крови. Он не успевает ничего понять. Серый почти его убивает. Серёжа — конец всей галактики. После ухода Леры он вдавливает Олега в матрас, кусает загривок, пошло шепча: "Нравится?" — и, получая робкий стон, расплывается в улыбке, целует щёку и называет его умницей. Потом берёт у стены. Стоя, прогнув Олега в пояснице так, будто тот с детства учился такой грации. Дерзко, быстро, но приятно. Затем лицом к лицу, нежно. Гладит его торс, целует его сплетённые со своими пальцы. В этот раз мягко, тягуче, но всё так же приятно. Серёжа шепчет ему в губы признания в любви, похвалу и комплименты, а тот лицо руками закрывает, молит, чтобы Серый замолчал. "Волче, ты у меня такой хороший. Мой личный Волче. Так же, как и я — твой личный Серый". Этой же ночью он милым чмоком клюёт Олега в нос, когда тот приносит перекус в три часа, потирает глаза как сонная муха, шаркает тапочками и часто-часто зевает. Всё равно ведь заботится. Отбирает у него кружку кофе, выливая обратно в турку, из которой завтра же сам будет наливать — брезгливость не их конёк: парням без разницы, из чьей кружки пить и кто в какую плюнул — и заваривает ромашковый чай. Серёжа — конец ёбанной Вселенной, но зато Олежин. Ничей больше.