Теплее

Пошатнувшись, хватаюсь за дерево, неловко проскользнув рукой по мокрой коре. Оглядываюсь: за мной тянется кровавый след. Вереница красных капель петляет по палой листве, по серому кружеву инея, по грязным комочкам снега, притаившимся под валежником. Из-под лоскута рубашки, неряшливо затягивающего рваную рану на ноге, неумолимо сочится кровь. Они найдут меня по запаху, мне не уйти. Будто в подтверждение волки воют совсем рядом. Справа, слева — они повсюду. Гонят меня в глубину сумрачного леса, и все, что остается, — бежать, но сил нет. Я слышал, что в этих лесах поселились невиданные до того хищники — они появились из ниоткуда и сразу навели ужас. Никто из живых не видел волков — лишь те, чьи обглоданные черепа находили в лесу, были свидетелями собственной гибели. Но слухи о том, что новые обитатели леса крупнее и свирепее любого другого зверя, соседствовавшего с человеком, заполонили округу. Я не поверил им, ведь люди в этих краях суеверны и любят приврать. Не верил до тех пор, пока из кустов огромной черной тенью на меня не бросился волк и не вцепился в лодыжку, разодрав сапог. Я смог убить его, вовремя выхватив из ножен короткий меч, но сейчас многоголосый вой приближающейся стаи не оставляет мне шансов. Бросаюсь вперед, уже давно не понимая, в каком направлении двигаюсь, и не узнавая мест, но запинаюсь, падаю лицом в сырой снег и замираю, не в силах подняться. Слишком много крови осталось на прошлогодней листве и слишком мало — в моих венах. Вдруг кажется: густое сплетение черных крон над головой раздвинулось и приоткрыло тусклое зимнее небо. Становится светлее и легче дышать. Откуда-то легонько тянет дымом. Я отрываю щеку от земли и веду носом за запахом. Среди частокола стволов мелькает что-то яркое — окно, мерцающее красным светом очага. Вложив все силы в последний рывок, рычу, подобно зверю, и бросаюсь к избе. Стучать в дощатую дверь уже не получается — упираюсь лбом с глухим ударом и прикрываю глаза. То ли от холода подтаявшего снега, в который я вцеплялся пальцами, спасая жизнь, и стылой размокшей почвы, чавкающей под босыми пятками, то ли от потери крови я не чувствую тела и смотрю на него, окровавленной куклой обмякшее в чужих руках, будто со стороны. Некто втягивает меня в дом и тащит волоком к огню. Бряцает засов на двери, и мне становится легче. Теплее. Приподнимаюсь на локте и осматриваю темный дом, ища хозяина. Его присутствие ощущается, но не сразу удается разглядеть худощавую фигуру, скромно укрывшуюся в тени. — Здравствуй! — говорю с трудом. — Кто ты, покажись. Он выходит на свет. Гладкость и нежность кожи тонкого лица обманывает, будто передо мной юнец, но все же чувствую — тот явно не ребенок. И все в его чертах — от чуть раскосых глаз до по-звериному заостренных ушей — кричит: передо мной не человек, а нечисть, что населяла прежде эти дикие леса, но давно вымерла. Мне б испугаться, соскочить, выхватить меч, болтающийся на поясе в кожаных ножнах, но любопытство и растерянность, с каким взирают на меня его одновременно юные и древние глаза, побуждают лишь улыбнуться и спросить: — Ты здесь живешь один, в этой глуши? — Один, совсем один, — негромким голосом отвечает и улыбается в ответ, забавно склонив голову набок и обнажив острые белые клычки. Я наконец согрелся.

***

— За мной гнались волки. Один подрал лодыжку, — объясняю, поморщившись, когда он прикасается к повязке на ноге. — Вижу, — он убирает руки и поднимается с колен. — Промою рану и перевяжу. — Как твое имя? — спрашиваю вслед. — Имя? — он мешкает, будто вспоминая или раздумывая, как ответить, а после выдыхает, не поворачиваясь: — Шу. Мне кажется, что ветер шелестит в деревьях за окном, где уж давно не осталось ни одного листа. Шу! Я называюсь тоже, хоть он и не спрашивает. Шу оборачивается и замирает, наклонив голову к плечу. Я начинаю привыкать к его звериным клычкам и улыбке. — Где все твои? — спрашиваю, наблюдая, как Шу смачивает тряпицу в теплой воде и промывает запекшуюся кровь. — Такие же, как ты? — Их нет, — он опускает взгляд. Глаза янтарные — таких не встретишь среди людей. Цвета зрелого ржаного поля густые волосы ложатся на плечо. От него веет теплом, но руки — холодные, и даже жар огня не согревает. Я вдруг касаюсь его тонких пальцев, и Шу вскидывает изумленный золотистый взгляд. — Больно? — он вновь склоняет голову к плечу и смотрит, не мигая. Неловко отдергиваю руку, и теперь мой черед смущенно прятать глаза. Мне не больно — наоборот.

***

— Должно быть, одиноко тебе тут, в лесу? Вышел бы ты к людям… Я разбираю тарелки, краем глаза наблюдая, как Шу суетится с чайником и раздувает тлеющий очаг. — Люди не любят меня, — шелест его голоса ломается, как треснувший лед. Шу замирает, не поворачивая головы. — Волки отпугивают вас, и это хорошо. Прошло несколько дней, я освоился в уютном теплом доме и совсем окреп. Веселый треск огня, горячая еда, целебные отвары и добрый взгляд поднимут и мертвого. — Позволь помочь тебе, — я подхожу ближе, взмахиваю полотенцем, но прогоревшие угли подергиваются краснотой и снова гаснут. — Принесу дров. Шу смотрит привычно, чуть наклонив голову, и обнажает клычки в улыбке. Впервые с тех пор, как я приполз сюда в крови и грязи, я выхожу из дома. И столбенею, забывая даже притворить дверь. Черные ветви кленов, что паутиной опутывали мокрый предзимний лес, одеты в красную листву. Земля пестреет листопадом и дышит ароматом теплой осени и притаившихся у плетня цветущих кочек хризантем. Природа словно отмотала время вспять, очистила затянутое хмарью небо, и с прозрачной голубизны его на землю золотом полилось солнце. Я оборачиваюсь на скрип двери и, подняв с земли причудливый кленовый лист, чьи собратья давно сгнили там, в лесу, под первым снегом, спрашиваю изумленно: — Почему здесь — так? — Здесь стало теплее, — шепчет Шу. Он дует невесомо, и лист летит, противореча всем законам, и красным всполохом взмывает в ослепительную высь.

***

День жаркий. Горько-сладкий запах первых опавших листьев врывается в распахнутое настежь окно. Ветер треплет занавеску, и свет, расколотый на сотню бликов, россыпью ложится на лицо. Шу улыбается, лениво упираясь подбородком в сложенные на столе руки, и щурится, как разомлевший на солнце кот. Я потерял счет времени, разглядывая, как луч играет в его янтарных глазах и как приподнимает ветер волосы. В нечеловеческой природе Шу я обнаруживаю притягательность, манящую, желанную. В изгибах тонкого тела, в длинных пальцах, в скромной улыбке с острыми клычками вижу таинственную красоту. Мне неприятно думать: вдруг он заметит, что моя рана затянулась грубым рубцом и вовсе не болит, что я загостился в его доме, окруженном волшебным лесом, что от меня нет толку, ведь все, что нужно нам, приносит Шу, а я только подбрасываю дров в очаг и наблюдаю, как с каждым днем мир возвращается в лето. — А хочешь, — он вдруг подскакивает, расширив желтые глаза, — я покажу тебе кое-что, на закате? Губы растягиваются в предвкушении, обнажая зубки. Я улыбаюсь в ответ, смахивая пот с виска — как жарко сегодня! — Идем, идем! — Шу шепчет и нетерпеливо хватает за руку. И сам пугается внезапного прикосновения, приподнимает брови с немым вопросом: «Можно тебя трогать?». Легко сжимаю его ладонь — она теплая, живая. В его глазах блестит закатный свет, пробившийся через кустарник. Обычно такие заросли бывают возле реки, и мне кажется, я слышу ее шум на перекатах где-то рядом. Но Шу ведет меня в сторону, вверх по склону, туда, где через густые ветви видно синеющее небо с первой звездой. По узкой тропке, держась за руки, выходим на поляну. Теплый ветер колышет травы, склоняет головки полевых цветов, но не тревожит сотни кружащих светлячков. Шу раздвигает их рой, как занавес, и тянет за собой. — Сюда! Поляна заканчивается крутым обрывом, под которым до пламенеющего горизонта раскидывается зеркальной гладью море. Огонь заката, синь неба, мерцание вечерних звезд отражаются в спокойной ряби. Справа впадает быстрая река, взбивая воду в розовую пену. Слева стоит стена из черных скал, сверкающих слюдой, словно алмазами. — Красиво! — выдыхаю зачарованно. — Тебе здесь нравится? — Шу смотрит, округлив звериные глаза, с восторгом и гордостью ребенка, построившего замок из песка. Не дожидаясь ответа, он падает в траву и ложится на живот, примяв ромашки. Приподнимается на локтях и смотрит в гаснущую даль. Последний красный луч ласкает его губы, играет на ресницах. Я опускаюсь рядом, обнимаю за плечи и, осмелившись, целую невесомо. Он выдыхает шумно, прижимается теснее. Рой светляков расходится и замирает в полете, желая посмотреть, что будет. Жарко, несмотря на вечер и свежий ветер с запахом росы. Снимаю тонкую рубашку с его спины, ласкаю шею. Он обвивает мое лицо горячими руками, трется носом. Шу пахнет чистым телом, скошенной травой, соленым бризом, розой. Теплым летом.

***

Проходят дни, и Шу меняется. — Ты будто болен, что с тобой? — с тревогой смотрю на его сгорбленную спину. Шу устало сидит в кровати, упершись локтями в острые колени. Мне не ясна природа его недомогания, но глаз мой не обманешь. — Я здоров. Он вздыхает и укладывает голову мне на грудь. Я трогаю ладонью лоб — жара нет, Шу холоден. Но слабость мучает его, а вместе с ней из жизни неумолимо ускользает радость, пронизывающая этот дом насквозь, как солнце тонкими лучами. Шу не смеется, не поет, не жарит сладкие лепешки на завтрак. Он прижимается ко мне, словно ища защиты, но я не знаю, чем ему помочь. Лишь обнимаю крепче, чтобы согреть своим теплом, целую волосы, поглаживаю худую спину, смотрю в утратившие блеск глаза, и сердце щемит.

***

Вдали протяжно воют волки. Я их не слышал с тех пор, как оказался здесь, но вот уже который день их жуткий голос будит меня среди ночи. Я вскакиваю в синем полумраке, замешанном на молоке луны, и зябко вздрагиваю — из окна, распахнутого настежь, веет сырой прохладой. Обычно, проснувшись, я проверяю, укрыт ли Шу, спокоен ли его тревожный сон, но в эту ночь постель рядом со мной пуста. — Шу! — ищу его глазами. Он прячется в тени у двери, тяжко дышит и, согнувшись, прижимает ладонь к груди, будто борясь с подкатывающей тошнотой. — Мне плохо, — шепчет он. — Хочу уйти, немного прогуляться. И прежде чем спросонья я понимаю его слова, выскальзывает прочь, и вот уже шуршат снаружи по гравию дорожки его босые ступни. — Постой! — окликаю запоздало. — Там волки! — знаю, Шу меня не слышит. Я выбегаю за порог раздетым, в одной рубахе, а ночь прохладна, ложится каплями росы на кожу, пропитывает ткань. Я устремляюсь за тенью Шу, скрывающейся в чаще. Зову, протягиваю руку. Он слишком быстрый, и мрак под сенью кленов такой густой, что я теряюсь. А вой все ближе, со всех сторон. Рану тянет воспоминанием о боли, страх стынет внутри, но я боюсь за Шу, не за себя. Ослабевший и больной, куда пошел он среди ночи? Тревога бьет в виски, сбивает дыхание. Я прорываюсь через заросли, цепляющие за рубаху, мечусь по мрачной чаще, заплутав, зову, уже не обращая внимания на вой и треск ветвей вокруг. — Шу! Где ты?! Вернись домой! Повсюду волки! Вдруг все стихает, и я застываю, прижавшись спиной к корявому стволу. В ночной тиши ни шороха, ни писка птицы. Лишь вдалеке я слышу звук возни, стоны, скулеж и чавканье, от которого мороз бежит по коже. Я без раздумий бросаюсь туда, готовый голыми руками душить волков. Но их там нет. Поляна пуста, и лишь у края лунный свет выхватывает из темноты сначала белую безвольно откинутую руку, а после — безжизненное тело, над которым сгорбилась знакомая фигура. — Шу, — ошеломленно выдыхаю. Он вздрагивает и медленно оборачивается. Раскосые глаза горят безумным блеском, рот залит черным, что капает с острых клычков на грудь. В одной руке Шу держит широкий мясницкий нож, которым почти отсек жертве голову. Другой рукой сжимает ее волосы и тянет в сторону, освобождая доступ к шее, откуда миг назад жадно глотал струящуюся кровь. — Шу, — повторяю беззвучно и отступаю, когда он делает шаг ко мне. — Что ты делаешь? — Мне нужна кровь… Я не могу смотреть, как двигается его испачканное в мертвой плоти лицо, как белеют на черном фоне зубки. Подкатывает дурнота. Чудовище! Я озираюсь, чтобы не упасть, и вижу, как мир вокруг трепещет, картина рвется, словно истлевший саван расползается на клочья и обнажает истину в свете забрезжившего утра: вместо летнего леса мне предстает сырая грязь, гнилая топкая листва и снег, неровными комками лежащий вокруг поваленных стволов. Холод сковывает тело, лед обжигает босые ноги. Я вскрикиваю, когда вижу вокруг скелеты и полуразложившиеся тела, иные без голов — чудовище бросает их, не хороня. Я запинаюсь, падаю на что-то рыхлое и мокрое, крик застревает в горле от ужаса. Шу приближается, не выпуская нож, и повторяет: — Мне нужна кровь. Иначе мне не выжить. Я сдерживался долго, но силы стали покидать меня. Я вынужден был заманить его сюда, как и других, иначе я бы умер! Я не хотел бы умирать, — он говорит с отчаянием, едва не плача. — Только не теперь, когда здесь стало так тепло… Шу вскидывает взгляд и тянется ко мне. Худой, в изодранных лохмотьях, он сам походит на восставший труп, а окровавленный тесак в его руке и вовсе приводит меня в ужас. Я отползаю на локтях по грязи и судорожно нащупываю меч у левого бедра, но его нет. Где меч?! С тех пор, как я застрял здесь, я больше не вспоминал про меч, я…

***

Меч брошен рядом — вытащенный наполовину из ножен, он лежит в грязи обочины. Я поднимаюсь медленно. Тяжелая, будто с похмелья, голова стремится рухнуть обратно в ледяную лужу. Всё здесь: моя котомка, одежда, сапоги — они целы, как и моя лодыжка без следов и шрамов. Всё морок: не было ни волка, ни раны, ни воя стаи за спиной — всё чары, призванные загнать меня в ловушку того, кто называет себя Шу. Но отчего-то он пощадил меня. И вот я здесь, сижу, как пьяница, на зимнем тракте в одном белье, а не лежу обглоданным скелетом у ручья, как те другие, искавшие спасения у его дома. Стуча зубами и проклиная лютый холод, натягиваю промерзшую одежду и озираюсь: куда идти? Дальше по тракту в серое небо убегает струйка дыма — должно быть, там харчевня или хутор. Дойду туда до ночи, а там решу, куда податься. Все пути открыты передо мной — бродяга-одиночка, я не привязан ни к какому поселению и дому. Кроме одного. Слышу далекий волчий вой, и сердце тоскливо ноет. Невольно обращаю взгляд на темный лес, стеной стоящий за спиной. Туда, где под укрытием из морока живет чудовище, что держит в страхе всю округу. Туда, где тягостно отсчитывает одинокий век свой Шу, тщась отыскать крупицы настоящего тепла в самим им созданном волшебном мире. Голые кроны смыкаются над головой, вой громче, ближе — но мне не страшно. Пусть мнимые волки отпугивают крестьян и загоняют тех, кому не повезло сегодня, а я — я возвращаюсь к себе домой. Я нахожу избушку только к вечеру. Чернея старой древесиной, кривой домишко прячется на самой дальней кромке леса. Свет не горит, очаг не разожжен. Сквозь заросли кустарника виднеется просвет, туда ведет, петляя, узкая тропинка. Привычным шагом я иду по ней на луг, где прошлогодняя трава пожухлым темным слоем лежит на мокрой от растаявшего снега земле. Небо свинцовой тучей давит на хрупкий выступ утеса, под которым стынет подернутое льдом лесное озерцо. Шу обнимает руками колени, сидя на краю, и бесцветным взглядом смотрит вдаль. Он вздрагивает от порывов ветра и кутается в старую свалявшуюся шаль, такую же грязно-коричневую, как и все вокруг. Мне тоже холодно. Я подхожу беззвучно и осторожно обнимаю его со спины, уткнувшись носом в волосы. Он оборачивается и изумленно выдыхает мое имя. Озябшими губами касается щеки, целует, обжигает влагой слез. Глухая туча расходится и открывает золотистый край заката, неяркий луч ложится на поляну. Из-под моей руки, упертой в землю, пробиваются зеленые ростки, стремительно вытягиваются, обращают головки к солнцу. Вокруг становится теплее.