Просто п р и к о л

      — Да какие вы, нахер, панки, а?! Пьёте элитное бухло, жрёте дорогую еду!..       Слова бьют наотмашь, а щёки горят так, будто удар был реальным. Хочется всечь наглой девчонке, посмевшей смешать их с грязью. Но девушек бить нельзя, а вот доказать, что она не права — хочется до усрачки. Ладони жжёт адское желание сделать что-нибудь глупое, развязное и самое что ни на есть панковское.       Князь ловит взгляд Горшка — такой же озлобленно-азартный, готовый поддержать абсолютно любую его авантюру. Князь не видит рядом ничего, что могло бы сгодиться. Не едой же швыряться в стену, в самом деле?..       «Зачем в стену, когда можно ей на бошку? — подсказывает визгливо-хитренький голос, своими ужимками напоминающий рисуемого им шута. Шута, но не Горшка.       «Действительно», — хмыкает Андрей и тянется к первой попавшейся на столе тарелке. Кажется, это салат. «Хотя бы не суп», — соображает вторая часть, которая по всем законам жанра должна отвечать за ясность или ангела там символизировать, хрен его знает.       Князь видит, что Горшок по глазам понимает, что он задумал, и удивляется, когда друг хмурится, не одобряя.       «Но что тогда?»       — Да я больше панк, чем вы! — Девчонка сверлит его мрачным взглядом. Псевдо-крутая и решительная, бесящая и воспламеняющая одновременно.       Надо выдумать что-то срочно, и Князь в поисках поддержки снова смотрит на Горшка. У того же такой же безумный взгляд и жажда выкинуть что-либо, лишь бы заткнуть ей рот. Алкоголь мутит мысли, кружит голову и ничего адекватного на ум не приходит.       — Блядь, — шипит Князь от безысходности и злобы на свою не работающую фантазию, и тянет Горшка за рукав, призывая подняться и помочь. Миха, криво пошатываясь, пытается встать, буквально взбирается по нему, вцепившись в плечи, чтобы не грохнуться на полный стол.       — Миха, блядь, — шипит Андрей, прогибаясь под весом субтильного друга.       Агата фыркает, после стакана водку у неё ни в одном глазу. Дерзкая девчонка выбешивает всем своим видом, Горшок дышит в ухо, и Андрей, уже не понимает, кого ненавидит больше: её или Горшка, который не помогает придумать ничего, что бы выкинуть такого, чтобы навсегда стереть с её лица выражение превосходства.       От выпитого гудит голова, сердце бомбит в груди, а Миха продолжает прижиматься к нему, разбрызгивая и без того шаткое равновесие. Андрей сплёвывает и, внезапно, отдавшись собственной злобе, разворачивается к нему и впивается в его губы.       От Миши несёт алкоголем и сигаретами, и это настолько знакомо, что даже привычно и по-своему близко. Губы у него сухие, шершавые, не отвечающие, но не вызывающие отторжения.       То, что он с ним целуется, долго не может пробраться ему в голову, но опустившаяся в кафе тишина проникает даже под звенящий от перепитого мозг.       — Андрюха, в конец охренел?! — вдруг взбрыкивает Горшок, будто бы только что проснувшись, и отталкивает его в грудь сильными руками. И когда только успел протрезветь?       Андрей и сам понимает, что косякнул, да так, что во век не отмыться. Как бы парни не набросились всей кучей. Друзья — друзьями, семья, коллеги по группе и всё такое, только вот гомики — вне людей. Даже среди панков.       Он опускает голову, даже не пытаясь оправдаться. Да и как? Алкоголь, так выручавший пару минут назад, сейчас только рвотными позывами мешает говорить, а страх, будто ледяная рука мертвеца, сжимает в кулаке и живот, и лёгкие, и сердце сразу.       — Вообще-то, это я должен вести, чучело ты безмозглое, — объясняет Миха и уверенным движением тянет его голову к себе. Удерживая пальцами за затылок, приникает к губам, просто и будто бы бездумно. Целует долго, смачно, со вкусом сминая губы, в тесном поцелуе доказывая свою власть.       Подстроиться под такое сложно, хотя у Андрея вообще опыта в поцелуях: раз-два и обчёлся. Может он больно покладистый, но терпеть отношение к себе, как к девчонке, не собирается.       Поэтому Андрей криво вырывается из Михиного захвата да шеей вертит, чтобы руки скинуть.       — Сфигали?! — звучит обиженно, и он проводит рукой по губам, вытирая чужую слюну. — Я первый решился, так что мне вести…       Он не договаривает и сам тянется к Михиному лицу. С концерта прошло достаточно времени и всегда иглами торчащие волосы сейчас свободные и распущенные, пусть и грязные. Он дёргает их на себя, принюхивается: запах Михи узнать из тысячи — раз плюнуть. Тут и пот, и алкоголь, и трава, и что-то пугающе-дикое, убийственное…       — Концы попутал, Князь? — Миха сбрасывает его руки, перехватывает кисти и выворачивает из суставов. Приходится скрутиться, прогнувшись в пояснице, чтобы снизить боль. Выходит даже не столько неприятно, а больше обидно. Князь нервно оглядывается на Горшка, потом на друзей.       — Это что за херня? — уточняет Агата, вставая изо стола. — Приколы дурацкие. Придурки!       Князь дёргается растерянно, хочет что-то сказать, но на ум ничего годного не идёт. Горшок тоже отпускает его из захвата и смущенно потирает нос:       — Ничего. Прикольнулись и всё. Нефиг шуму разводить.       Андрей рад, что Миха всё списал на прикол. Он виновато улыбается Агате, которая, не задерживаясь покидает кафешку. Догонять её нет желания. Миха качает головой и тянется за рюмкой, но, передумав ебашит вискарь с горла. Андрей дёргает уголком губ в нелепой попытке улыбаться, оглядывает парней и не смотрит на Миху.       Всё вроде бы сошло на нет: никто не гонит их с вилами, никто брезгливо не отсаживается и не выпинывает за шкирку из кафе.       — Ребят, — Миха с нервным смешком обращается ко всем. — Чё-то не совсем по-панковски получилось, да?       — А-а, фигя, — машет рукой Балу. — Кто бы сомневался.       — Чего это, в смысле?       Балу со скучающим видом отправляет в рот очередной кусок буженины и совсем не настроен ничего объяснять. Князь исподлобья поглядывает на Горшка, ожидая очередного взрывного выброса, но Миха совсем не собирается буянить.       — Ты чего это, нас сейчас пидорами обозвал? — спрашивает нервно, даже заикается.       — Мих, остынь, — просит Князь, поднимается и хлопает по плечу, точно зная, что отхватит за то, что полез. И сейчас, и с поцелуями. Но Миха его не трогает, руку не скидывает, хотя глядит загнанным волком. Балу тоже поднимает руки, показывая, что никто на них не нагоняет.       — Не-а, ни хрена, — Горшок вскидывает голову, лихорадочно вертится, поглядывая на каждого из группы, то ли готовясь защищаться, то ли нервничая. — Прикольнулись мы, с кем не бывает?.. Нечего тут… Это всё прикол.

***

      — Это действительно был прикол? — уточняет Агата на их пятилетие совестной жизни. — Когда мы первый раз познакомились.       — Конечно, — кивает Андрей и ласково перебирает кудрявые волосы супруги.       — Ну и приколы у вас, — качает она головой. — Молодые и глупые. Что с вас было взять?       Князь кивает, послушно со всем соглашаясь.       Он не будет говорить, что этот п р и к о л, затянулся на несколько лет. Гастроли продолжились, а они так и не смогли забыть пьяного глупого поцелуя. Он не расскажет, как в гримёрке, когда все уже ушли, перед самым выходом на сцену во время очередного концерта уже не вспомнить в каком городе, Миха вдруг подозвал к себе и поцеловал снова. Долго, твёрдо, не обращая внимания на ни на удивлённые глаза, ни на задрожавшие руки.       Не скажет, как в автобусе после концерта, усевшись с Мишей на последнем ряду сидений, они целовались — самозабвенно, отчаянно, наплевав на остальных.       А всем было просто пофиг. В том, что их всегда связывало что-то большее, чем крепкая юношеская дружба, никто не сомневался.       Не поделится тем, что после этого они стали бронировать на один номер меньше, ведь располагались вдвоём.       Не припомнит горячие глупые дрочки перед концертами, когда мозг плавился от животной необузданности, а грудь сжигал адреналиновый страх, что сейчас кто-то зайдёт и спалит их.       Не расскажет про первый раз — абсолютно трезвый, оттого и кошмарно-неловкий. И про остальные — всё такие же неидеальные, но горячие, бесстыдные и отчаянные.       Не расскажет о нежных, долгих, бессонных ночах, когда Миха лениво перебирал гитарные струны, а он сочинял очередной шедевр. В эти ночи они почти не разговаривали, понимая друг друга без слов, и будто бы находились не здесь, а в сказочном мире, созданном ими двумя.       Не будет припоминать признание, запоздалое и стыдливо-скромное. Он помнит точно, кто сказал его первым, и будет хранить в памяти — глупое, даже детское, но обнажённо-искреннее.       Не причинит себе боль воспоминанием о Мише под звёздами, когда они сидели на берегу моря и смотрели, как волны ласкали берег, и перебирали песок босыми ступнями, касаясь друг друга боками и пальцами. Как в это молчаливом единении были куда ближе, чем когда-либо.       Он не скажет, как потом Миха встретил Олю, а он — повторно — Агату.       Не скажет, как они, повзрослев, поняли, что как раньше — уже не получится.       Не будет вспоминать, как говорили долго, со сбитыми костяшками, разбитыми губами и сердце. Не разбередит себе душу вспоминанием о том, как приняли решение, вернувшее обоих на «правильные» рельсы, несущие всех к концу.       Они не назвали это расставанием, но все в группе понимали это именно так.       Не будет вспоминать, как учились жить друг без друга.       Привыкать к другим возле себя.       Не разрешит себе вновь ощутить, как больно было петь в м е с т е, но — н е б ы т ь.       Не поделится, как положительно это отразилось на каждом: Миха взял на себя роль примерного семьянина, завязал с травой и алкоголем, набил тату ребёнка. Как стал правильным для общества.       Но всё равно остался тем панком, которого когда-то полюбил Князь.       Он сохранит это для себя. Пусть другие назовут это приколом, пусть не поймут или осудят. Для него это будет частью жизни. Навсегда.       Он будет помнить, что любил его и был любим в ответ. А значит жизнь прожита не зря.