Три секрета на двоих

Найдя на столе записку, в которой Германия приглашает ночью пойти на кладбище, Польша с сарказмом думает: «Как романтично», а затем, фыкнув, кладёт её обратно на стол и залезает в холодильник в поисках еды. Они с Германской Империей давние друзья, да только Польша хочет большего и в друге видит потенциального партнёра. Правда, этот самый партнёр об отношениях, очевидно, не думает в принципе, да и в поляке видит максимум брата, как Польше думается, что очень обижает и заставляет мечты болезненно трещать по швам чуть ли не постоянно. Однако Польша признаваться в чувствах не собирается, пока не увидит надежду, ибо дружбе ложить конец не хочет. Он дорожит Германией и их связью, начавшейся ещё во время учёбы в институте. Польша ставит на стол тарелку с овсянкой, нарезает в неё банан и присаживается. Он гипнотизирует взглядом записку, пока пережёвывает завтрак, и вдруг задумывается: а как она вообще здесь оказалась? Оставил ли её Германия вчера, когда был в гостях, или принёс утром, раз уж у него имелась копия ключей? Польша обиженно пыхтит. Пришёл, оставил бумажку, ушёл, а ведь мог написать сообщение, раз был здесь исключительно ради этого, или хотя бы разбудить Польшу и остаться на завтрак. Империю порой было не понять. Он действовал исключительно по своей собственной логике, не поддающейся уму поляка. На плечах Польши появляются руки, и он с громким матом подскакивает, роняя ложку, слава богу, в тарелку, а не на пол. Только благодаря Германии и его сильным рукам он не улетает от страха к потолку или не падает феерично со стула. — Господи! — поляк хватается за сердце, а немец за его спиной смеётся. — Извини, ты из-за меня уверовал, — утирая выступившие слезы, говорит он и садится на углу от Польши. Германия ловит на себе злой взгляд и поднимает перед собой ладони, невинно улыбаясь. — Издавай хоть какие-то звуки! Ты слишком тихо ходишь. Я даже не подозревал, что ты тут. — Польша мысленно благодарит себя за то, что не стал разговаривать вслух с самим собой, как иногда делал. Германии лишнего слышать не следует. — Что за приглашение на кладбище? — Польша успокаивается и суёт ложку каши в рот. — Сегодня Хэллоуин, не забыл? — По выражению лица поляка, Империя понимает: определённо забыл. — Так что почему бы не сходить. Хочешь, можем даже найти в интернете обряд по вызову нечисти и провести? — Нравится, но даже не знаю… — буркает Польша и отводит взгляд. Если и отмечать, то он надеялся посидеть вечером с Германией в квартире в уютной атмосфере и посмотреть хэллоуинские фильмы или мультфильмы. Попить чего-то горячего с закуской, сидя под одним пледом. Потом начать мирно засыпать ближе к ночи, улечься на чужой груди, обнять и забыться сладким сном… Поляк трясёт головой и шлепает себя по щеке под удивлённым взглядом немца. Размечтался. Какая к чёрту романтика у них-то? — Фиг с тобой, пойдём на кладбище, — соглашается Польша от горя и льёт невидимые слёзы. Романтика… Его желанная романтика… Германская Империя согласию оказывается не слишком рад. Он не хочет заставлять поляка идти только из-за своей прихоти. — Раз не хочешь, то можешь предложить свое времяпрепровождение. — Да ладно уже, пошли на кладбище. Какая разница? Можно сделать всё сразу. Только давай просто походим без всяких сомнительных обрядов? — Поляк пусть и не верит ни во что, исполнять всё равно не хочет. Ему бы прогуляться вдвоём в тихой атмосфере под светом луны, а не выкрикивать странные слова на латыни, еле как вчитываясь в буквосочетания. Может ещё и романтично получится, кто знает. Он мечтательно выдыхает. В принципе, главное, что они будут вдвоём. С Германией Польша готов пойти куда угодно. Даже если это будет холодное ночное кладбище. — Польша, — Германия вырывает его из мыслей. Поляк переводит взгляд на друга и видит, как пристально на него смотрят с лёгкой улыбкой. — Мне сегодня хочется тебе кое о чем сказать. — Слушаю. — Нет-нет, на кладбище, — его губы растягиваются в хитрой ухмылке. Прежде чем Польша успевает возмутиться, немец берет ложку, зачерпывает кашу и отправляет в его рот. Поляк недовольно пыхтит и старается жевать быстрее. — Почему… — Как только он открывает рот, в него отправляют новую порцию каши. Империя подпирает голову кулаком и усмехается. — Почему ты выбрал кладбище? — наконец удаётся Польше задать вопрос, так и не дожевав. Отстраняться для избегания ложки он не спешит. Чтобы Германия его кормил — явление первое в его жизни и слишком интересное, чтобы упускать шанс. — Просто показать там кое-что хочу. А теперь кушай, завтрак полезен. — Он мягко шлепает Польшу по щеке и отдаёт ложку в руки. Германия встаёт и выходит с кухни. — Я за тобой зайду часиков в девять. — Он загадочно ухмыляется и исчезает за углом. — Надеюсь, то, что ты хочешь показать, это не страшный розыгрыш? — с опасением интересуется Польша и встаёт, дабы проводить Германию. — «Страшный» это как посмотреть. Но не розыгрыш. — Он пожимает плечами, обувается и быстро выскакивает из квартиры. Польшу пробивает дрожь от холода, коснувшегося ног, и понимания, что его друг пришёл без верхней одежды. Как он ещё ни разу не болел с таким подходом к собственному здоровью? — Ну ладно… — Польша не до конца понимает, о чем толкует немец, но решает, что узнает вечером. Дверь с тихим хлопком закрывается. Поляк запирает её и возвращается на кухню. Он слегка расстроенно смотрит на тарелку. Германия умел совершать смущающие действия, порой двусмысленные, и всегда оставался на своей чёткой, холодной грани друзей, что, несомненно, огорчало до боли. Польша был не до конца уверен в том, что однажды у них что-то получится и надеялся однажды охладеть к Германии, но пока что выходило как-то наоборот. Зато скрывался он просто прекрасно. Его друг ни о чем не догадывался, иначе уже бы спросил или начал бы вести себя иначе. Верно? Верно. Похоже, Польша замечательный лжец. Ровно в девять вечера Германская Империя появляется в квартире, как обещал. Польша, зная его пунктуальность, к этому времени уже почти собран. Ему немного обидно, что весь день пришлось провести одному, и только дела помогли забыться и промотать время до долгожданной встречи. Фильм, в конце концов, он тоже посмотрел, потому что праздник — это всё-таки праздник, и его дух надо поддерживать. Пока они едут в машине, Польша воображает, что тем, что хочет сказать ему Германия, будет признание в любви. От этого его сердце ёкает и бьётся быстрее в болезненном предвкушении того, чего с большей вероятностью не случится ни сегодня, ни когда-либо ещё. Но сладко мечтать никто не запрещал, поэтому Польша с печальной улыбкой представляет, как это могло бы быть. Порой ему кажется неправильным испытывать романтические чувства и молчать о них. Словно он поступает плохо с Германией, который видит в нем лучшего друга, и не подозревает, какие мечты часто появляются в голове поляка. И всё же Польша не может с собой ничего поделать. В самом начале он отрицал свои чувства, пытался обманывать сам себя и оправдываться, а вскоре принял и смирился. От своего же сердца не сбежать. На кладбище Польшу ведут за собой в то самое место, где хотят нечто показать. Он взволнован и напряжен. Что-то внутри начинает подозревать неладное в возникшей между ними атмосфере. Империя, хоть и скрывает, но переживает не меньше, что наталкивает на подтверждение догадки о взаимных чувствах. — «Но это же бред!» — убеждает себя в обратном Польша, сжимая чуть крепче прохладную ладонь немца. С чего бы его стали вести за руку — поляк пока не понимал, однако наслаждался моментом, пока мог. Они приходят в достаточно тихий отдалённый уголок кладбища и останавливаются у надгробия — маленького и скромного, по сравнению с остальными, всего поросшего и местами поломанного. Оно одиноко стоит вдали от остальных и как будто наблюдает за ними, за их историей, а, судя по его виду, стоит оно здесь давно. — Прочитай, — просит немец. Польша садится на корточки с замершим сердцем, достаёт телефон, включает фонарик и вглядывается в буквы. — Германия, ты… Решил заказать надробие со своим именем, чтобы меня разыграть? — Польша поднимается и смотрит на друга недоуменно. В его глазах так и светится большими буквами фраза «Ты серьёзно?». Немец хлопает глазами, его рот приоткрыт от удивления. — Хотя заказывать такое дорого… Тогда сам сделал? — Поляк пинает могильный камень с рассчетом на то, что это окажется картон, фанера или любой другой материал, но его нога врезается в твёрдую крепкую поверхность настоящего камня. — Это не шутка, Польша. — Ладно, тогда имена совпали, — упрямится поляк. — Ты нашёл это надробие и мне решил показать, да? Или это твой родственник? — Тоже неверно. — Империя глубоко вдыхает и выдыхает. — Я долго собирался с духом, чтобы тебе сказать кое-что важное. — Ты ходячий труп? Зомби? — вбрасывает он предположения, но остаётся всё так же несерьёзен. — Польша! — Германия, надавив на плечи, усаживает его на надгробие. — Послушай, это важно. — Он смотрит ровно в глаза Польши, и тот начинает нервничать. — Я… Вампир. — Я тоже тебя лю… Стоп, что?! — Польша в момент закрывает рот ладонью. Переволновался, называется! Размечтался! И, стойте, вампир? — Ты? Вампир? Их не существует, — поляк панически качает головой в стороны. Надо же было ему так облажаться! Пусть он и не договорил, но даже ёжик поймёт, что это признание. — Ты только что мне в любви признаться хотел? — Германия не менее поражен. Раскрытие его истинной сущности мгновенно отходит на второй план. — Что? Нет! Пф-ф, бред, — Польша машет рукой и нервно смеётся. Что за ситуация такая странная, в которую он влип? — Жаль… Тогда мои чувства невзаимны? — немец склоняет голову набок и печально улыбается. — Какие чувства? Взаимны! — выдаёт Польша, ещё не убедившись, о чем немец конкретно. Он машинально хватается за запястья Империи, чьи руки всё ещё покоятся на его плечах. — Взаимно что? Ну же, скажи это. — Он улыбается шире и берет в ладони лицо Польши. Тому кажется всё происходящее либо сном, либо большим розыгрышем. — Я л-люблю тебя, — запнувшись, произносит Польша. Его взгляд взволнованно бегает по окружению, ни в коем случае не оставаясь на Германии. Немец крепко обнимает его и поднимает на руки без усилий. — Ох, Польша, ты моё солнце! Прямо камень с души. — Он радостно кружится с ним, а Польша всё ещё пытается понять: что, черт побери, произошло? Слишком внезапным вышло признание, и слишком удивляет то, что Германия тоже его любит. Германия. Любит… Щеки Польши краснеют в осознании. И правда. Любит. К тому же, назвал солнцем, а сейчас держит на руках. Он определённо спит сейчас. Германская Империя опускается на колени перед надгробием и усаживает Польшу на пожелтевшие листья, спиной опирая о плиту. Поляк хлопает глазами, всё ещё пребывая в состоянии шока. — Секунду, а что там про вампира было? — вспоминает он, стоит задуматься, почему признание случилось именно тут. Так и всплывает в голове, что Германия изначально-то говорил о другом. — Я вампир, — уже с улыбкой и без нервов говорит Германия. — Не могу больше скрывать от тебя. — Вампир… — повторяет Польша. — Ну точно сплю. Быть не может такого! — Он кусает себя за палец и отдергивает тут же. Боль есть, причём самая реалистичная. Германия широко открывает рот. В одно мгновение его клыки удлинняются и заостряются. Польша не может поверить своим глазам. Он тянется к клыку и осторожно трогает кончиком пальца. Ведёт по всей длине, давит на острую часть подушечкой. — Твою налево… Настоящие… — шепчет он. Но ты же меня не съешь, да? — Ни за что, — твёрдо говорит Герман. Он тянет руку к Польше и кладёт на щеку. К его радости, поляк не стремится убежать от прикосновения. Он смотрит в глаза Германии и замечает слабый свет, исходящий от них. — Я так давно мечтал тебе сказать, потому что не хотел секретов. Тем более, собирался признаться в любви, и хотел, чтобы ты в этот момент понимал, с кем имеешь дело. — Давно ли ты меня любишь? — Не помню уже. Но да, давно. Польша мысленно шлепает себя по лицу. Вот идиот! Нужно было просто выложить всё, как есть, и не мучиться черт знает, сколько! Они могли начать встречаться куда раньше, но оба скрывали свои чувства так умело, что не думали о возможной взаимности. Выходит, здесь два великолепных лжеца. Так Германия ещё и вампирство скрывал. — А то, что я вампир, тебя волнует меньше? — немец по-настоящему удивлён, но ему приятно. Потому что Польша не кричит, не убегает, не падает в обморок, а просто принимает, как факт, и продолжает волноваться о другом. Это немца с какой-то стороны веселит. — А что я могу с этим сделать, кроме как принять? Ты всё ещё мой друг… Точнее… — Польша мнётся, — мы можем начать встречаться тогда? — говорит он куда тише. Германия не сдерживает счастья и обнимает Польшу так крепко, что тому становится нечем дышать. Он хлопает Империю по спине, и тот его отпускает, но вместо объятий накрывает губы. Немец не церемонится. Он давит на подбородок, приоткрывая рот Польши, а тот совсем не против. Он подаётся вперёд и обнимает Германию за шею. К поцелую примешивается вкус крови и ощущение боли на языке. Поляк мычит, но не убегает. Он прикрывает глаза и наслаждается давно желанным поцелуем. — Знаешь, а я всегда в фильмах любил вампиров, — шепчет Польша в чужие губы. — Я знаю, — смеётся Германия. — А мне всегда нравилась твоя любовь к ним. Давало надежду. — Мой парень — вампир. Хорошо звучит, — поляк обнимает его и укладывает голову на плечо, радуясь особенной, не такой, как когда-либо, близости. — А ещё лучше то, что это ты, — говорит он нежно с подрагивающим от счастья голосом.