Можно просто Вова

Лёня был очень взволнован. Последний концерт в этом учебном году, а значит и во всей учебной жизни, должен был неминуемо состояться этим вечером и пройти идеально. Амурский ужасно нервничал, хотелось отыграть так, чтобы их запомнили навсегда, хотя то, что в школе их не забудут, не могло даже подвергаться сомнению. Он принялся в который раз настраивать свою барабанную установку, пока ребята копошились в других местах. Многие удивлялись его странному выбору музыкального инструмента, Лёня бы и сам никогда не подумал, что захочет играть на «этом». Пока не попробовал. Бить палочками по барабанам, временами ударяя по звенящим тарелкам, в этот же самый момент ногами управляя бас-бочкой, в такт громкому рёву гитар было поразительно громко. А Амурский с детства любил все громкое, в тишине он ощущал себя одиноко и неуютно. Музыкальное увлечение помогало справиться с агрессией. Если бы он не начал играть на барабанах, то точно бы стал одним из местных хулиганов, потому что крошить ёбла хотелось невыносимо. Но во время музыкальных занятий вся негативная энергия уходила в нужное русло. Разве что он иногда от злости ударял слишком сильно, но бить в крэш, хэт или том было явно лучше, чем бить лицо своего одноклассника. Родители понимали это прекрасно, поэтому поддерживали увлечение сына. Рок-группа была лучшим, что случалось с Лёней за всю его жизнь. Он занимался любимым делом вместе со своими друзьями, своими единомышленниками. Благодаря самому лучшему учителю музыки на свете - Судуру Николаевичу, у них появились собственное пристанище в школе и возможность репетировать по вечерам. А благодаря его покровительству - возможность выступать. Их любили. А Лёня любил музыку больше всего на свете. До определенного момента. До того самого момента, пока в их старый кабинет астрономии вместо такого же старого учителя, уже почти дедушки, не вошел молодой парень. На вид он был не старше, чем сам Лёня, выглядел очень юным и одевался соответствующе: смешные носки, рубашки с космическими принтами и прикольные подвески на шее. Пришедшему сразу после университета преподавателю едва стукнуло двадцать три. И при взгляде на него ощутимее стукнуло лёнино сердце. Волосы глубокого синего цвета напоминали далекий океан точно так же, как и светлые, голубые, необычайно чистые глаза. «Когда хвалят глаза, то это значит, что остальное никуда не годится» - зачем-то вспомнилась цитата, несомненно, Лермонтова, с которой Амурский еще не так давно был согласен на все сто, скептически относясь к романтике и комплиментам. Сейчас же он почувствовал себя круглым дураком: этим глазам можно было слагать стихотворения, петь дифирамбы или хотя бы песни. Лёня даже пожалел, что не выбрал гитару, когда был шанс. Но его глаза и замечательные вьющиеся волосы составляли еще только полбеды. Амурский понял это, когда преподаватель заговорил: - Здравствуйте, дети, меня зовут Владимир Николаевич Приморский, и я буду вести у вас астрономию, - сказал он и улыбнулся. Лёня пропал. Владимир Николаевич улыбался не натянуто, не пошло и неестественно, как многие другие, и даже не пафосно, как всегда улыбался ненавистный Михаил Юрьевич во время последних звонков. Это была самая светлая и искренняя улыбка, которая не имела в себе ни капли фальши. Амурский не знал, стало ли от улыбки астронома всем светлей или такое магическое действие она оказала только на него, но учитель своим непринужденным видом действительно смог расположить к себе класс. У Лёни было специфическое чутье на людей, которое всегда подсказывало, кто хороший, а у кого отвратительная и жалкая душонка. Во Владимире Николаевиче он не ошибся. Через пару недель Амурский понял, что тот был самый добрый и милосердный человек, которого он встречал в своей жизни. Приморский отличался особенной добротой ко всему живому и исключительно позитивным восприятием реальности. Такого Лёне очень не хватало. В этом он был его прямой противоположностью и частенько мог ненавидеть и клясть весь свет за уйму несправедливостей, в нем происходящих, кои он видел на каждом шагу. Не мог спокойно смотреть на малейшие нарушения своих собственных моральных принципов и быстро разочаровывался в людях, ставя на них большой красный крест. А Владимир Николаевич был наполнен сочувствием и умел прощать. Лёня смотрел на него и пытался понять, как можно быть таким милосердным, и не находил ответа. Но в моменты очередного приступа гнева он всегда вспоминал умиротворенное лицо своего преподавателя, понимающе относящегося к любым ситуациям, и это действовало успокаивающе. Постоянно улыбающийся Владимир Николаевич, самый светлый во всей школе, напоминал Лёне солнце. Но он был гораздо лучше, чем солнце. Потому что не прятался за тучи и не заходил за горизонт. Амурский опомнился от мыслей, когда Антон, их гитарист, торкнул его за плечо. Вместе они начали выносить инструменты на сцену и проводить саундчек, пришел пожелать удачи Судур Николаевич. Народ потихоньку собирался. Вдруг в глубине зала он заметил знакомую темную макушку. Приморский как-то обмолвился, что одному ему скучно ходить гулять, или в кино, или на мероприятия, поэтому, если пойти не с кем, он остается дома. По этой причине Лёня и не видел его на их концертах, но сегодня рядом с ним стоял высоченный Николай Александрович, имевший мягко говоря не самый заинтересованный вид. Амурский совсем не удивился: эти двое были действительно хорошими людьми, чуть ли не самыми достойными во всей школе, не удивительно, что они смогли найти общий язык. Это было единственной причиной, по которой они подружились, потому что Лёня знал: у них не было больше абсолютно ничего общего. И если Владимир Николаевич веселиться любил, то Сибирякову такое было совершенно не по духу. Но сегодня Приморский, по-видимому, победил и смог наконец вытащить товарища на школьный концерт, аргументировав это тем, что он будет последним и такой возможности больше не представится. Николай Александрович быстро заметил его на сцене и толкнул друга в плечо, тот перестал что-то оживленно рассказывать и приветливо помахал Лёне, радостно улыбаясь. Против воли Амурского на лице тоже отразилась улыбка. Он растерянно кивнул и продолжил заниматься делами, а сердце радостно затрепетало в груди. - Он пришел, пришел, пришел, - разносилось в голове, хотя Лёня тщетно отгонял эти мысли, - Ну раз так, сегодня отыграю лучше некуда. Он играл как бог. Был виртуознее Кита Муна и сексуальнее Роджера Тейлора. Их просили на бис. Во время последней композиции Амурский украдкой взглянул на Владимира Николаевича. Его взгляд был восхищенным. Мельком взглянул на Сибирякова: видимо их группе даже удалось разогнать скуку на его лице, смотрел он заинтересованно. - Это лучший день в моей жизни, - подумал он и выполнил трюк с подбрасыванием палочки, который в этот раз удался как нельзя лучше. После концерта они были потные, уставшие, но до безумия счастливые. Лёня с нежностью провел по привычным мозолям на руках, напоминающим о блестящем выступлении. Из своей «гримерки» они с Антоном вышли позже всех, воодушевленно обсуждая сегодняшний фурор. Но до чего же Амурский удивился, когда увидел на выходе из комнаты, поджидавшего именно его, ведь не Антона, Владимира Николаевича. Тоха хлопнул его по плечу и галантно оставил их наедине. А ведь Лёня думал этот день лучше быть не может. - Лёня, вы отыграли восхитительно, я просто в восторге, это было вау, - тараторил преподаватель, но Амурский не особенно слушал, засмотревшись его на радостное лицо. Сегодня Лёня сам себе казался всемогущим, эйфория от концерта внушила ему уверенность и безмятежность. Он перебил Владимира Николаевича, дотронувшись до руки, которой тот активно жестикулировал, и спокойно сказал: - Вы мне нравитесь, - на выдохе бросил он, - Очень-очень. Хотелось поцеловать, хотя бы в щечку, но он не мог себе этого позволить: это было бы форменным неуважением. Поэтому Лёня просто ушел, оставляя ошарашенного Владимира Николаевича стоять как вкопанного. С души слетел огромный камень, Лёня почувствовал себя еще более свободным и расслабленным. На взаимность он не надеялся, это было бы глупо: какой дурак полюбит такого агро-школьника как он, да еще и будучи молодым и очень симпатичным учителем. Лёгкая светлая грусть немного омрачила его настрой, но Амурский тут же ее отогнал. Никто не виноват в том, что он влюбился так неудачно. Закончив институт, он приехал домой похвастаться дипломом. Родители были очень рады видеть его дома надолго: мама поцеловала в лоб, а папа пожал руку крепче обычного. Лёня возмужал и вытянулся. Ему часто говорили, что он стал привлекательным, но он ничего такого не замечал. В институте он завел много друзей, но так и не влюбился по-настоящему. Бывали ночи, когда спать не хотелось и накрывало одиночеством. Тогда он грезил о той самой улыбке, которую в мелочах запомнил. Амурский после долгих раздумий решил все-таки сходить в школу, чтобы повидаться с учителями. Как минимум, он обещал Кириллу Владимировичу зайти хотя бы раз. Слово дал. А если дал слово Кузбассову, то обязан исполнить. Лёня надеялся только не попасться на глаза директору, в его лицо хотелось только плюнуть. Войдя в школу, его захлестнула ностальгия. Воспоминания лезли в голову, а Лёня быстро прокручивал каждое и улыбался. И только очнувшись от наваждения, он увидел те самые синие волосы. Ничего не изменилось, разве что их обладатель стал носить прическу немного длиннее. Одежда стала скромнее, но яркие узоры и цвета все равно присутствовали. Лёня был рад и по-детски взволнован. - Владимир Николаевич, - позвал он, и астроном обернулся. Амурский подошел ближе и поймал на себе изучающий взгляд любимых голубых глаз. А затем на него посмотрели так, как обычно смотрят девушки, когда их приглашает на танец, тот, кто давным-давно нравится. - Здравствуй, Лёня, - смущенно пробормотал Приморский и уставился в пол. За пять лет они сделались одного роста, Лёня играл за университетскую команду по баскетболу и явно стал атлетичнее. Забытые чувства вспыхнули совсем как тогда, а в этом застенчивом взгляде Амурский прочитал неуловимое «что-то», которое его взбудоражило. Это «что-то» вихрем надежды пронеслось внутри и всколыхнуло его. Лёня почувствовал жажду, которая вела его к приключениям и безрассудству. Его школьная любовь, казалось, стала еще красивее. - Владимир Николаевич, - он сказал это громко, прервав неудобное молчание, и пара голубых глаз резко уставилась на него, - Разрешите пригласить вас на свидание. Он был готов к отказу или пощечине, а может даже к обреченно грустному взгляду, но какого же было его удивление, когда щёки Приморского окрасились в очаровательный алый цвет, взгляд потупился, а он сам пробормотал: - Можно просто Вова.