A Different Kind of Magic / Необычная магия

      Он смутно помнит, как впервые наблюдал за ней на первом курсе. Её плечи были напряжены, челюсть сжата, пальцы сжимали инструмент. Что-то в том, как она легко и непринуждённо проводила смычком по струнам, завораживало его.       Это была случайность, когда он впервые столкнулся с ней. Он увидел её густые волосы и приготовился к насмешке, когда услышал её.       Драко никогда не интересовался музыкой, предпочитая проводить время на своей метле, а не посещать концерты с матерью. Но звуки, издаваемые Гермионой, когда она, сбиваясь, повторяла виолончельную сюиту Баха, заставили его вздрогнуть.       Она до сих пор сидит в потайной нише в редко используемом коридоре напротив кабинета Чар. Только теперь её пальцы элегантно скользят вдоль шеи альта, её поза расслаблена, а смычок плавно парит по инструменту.       Соната для альта мирно разносится по пустому пространству, где Драко сидит на подоконнике с закрытыми глазами, позволяя сложной мелодии омывать его.       Здесь удобно сидеть, слушать и иногда и смотреть, как она играет. В Хогвартсе, в мире, где он больше не уверен в своём имени, Драко находит облегчение в нежных нотах, которые она играет, в том, как закрываются её глаза и изгибаются губы, будто она потерялась в музыке.       — Драко?       Её голос заставляет его подпрыгнуть. Его глаза широко раскрываются, когда он поворачивается и видит её задумчивое лицо, её мягкий взгляд, наблюдающий за ним. Она сжимает в одной руке гриф альта и смычок, лениво болтая инструментом вдоль тела.       Он ожидал этого, но всё равно нервничает; его сердце быстро бьётся в груди. Он ждал с шестого курса, когда она застала его напевающим пьесу Моцарта, которую она репетировала. Он благодарен ей за то, что она сдерживалась до сих пор, что не потребовала объяснений. Тогда он был бы вынужден высмеять её, отрицать свои действия, чтобы сохранить лицо.       — Гермиона, — говорит он, пробуя её имя, обнаруживая, что слоги легко слетают с его языка.       Они стоят в тишине, каждый ждёт, что скажет другой. Он переводит взгляд на её инструмент, на мозолистые пальцы, сжимающие дерево. Удивительно, как она из простых вещей может сделать что-то значительное.       Ему интересно, что она думает о нём — мальчике, который шесть лет издевался над ней и смотрел, как её мучают на полу в его гостиной. На её лице нет обиды, в её тоне нет злобы, как будто её не беспокоит его прошлое, пропасть, которая всегда существовала между ними.       — Если ты собираешься подслушивать мои занятия, можешь посидеть со мной, если хочешь, — предлагает она с лёгкой улыбкой, наклоняя голову в сторону ниши.       Он нахмуривает брови, внимательно наблюдая за ней, как будто её выражение лица может выдать её истинные намерения. Но она не сводит с него взгляда, а пальцы её свободной руки постукивают по боковой поверхности бедра.       — А если я просто хочу посидеть здесь? — спрашивает он, его тон мягкий, с лёгким изгибом губ.       — Это зависит от тебя.       Она пожимает плечами и поворачивается, оглядываясь через плечо, прежде чем вернуться в нишу.       Он хочет последовать за ней, наблюдать за ней вблизи. Он представляет, как её пальцы вибрируют на инструменте, как она движется вместе с мелодией.       Любопытство берёт верх, и он стоит на пороге её убежища, когда она кладет инструмент на плечо. Её глаза загораются, когда она видит его, но быстро отводит взгляд, сосредоточившись на нотах, стоящих на преображённой подставке.       Он прислоняется к стене, заворожённый.       Её пальцы быстро, плавно скользят по струнам, сгибаясь и распрямляясь. Её запястье мягко изгибается, равномерно направляя смычок, пульсируя, чтобы вызвать звуки нужной интенсивности.       Всё её существо движется, напрягаясь и расслабляясь, покачиваясь в такт музыке. Даже её волосы, доходящие до середины спины, поднимаются и опускаются в такт мелодии. Она вливается в музыку, каждая нота — её отражение.       Она мягкая в свойственной только ей манере; он заметил это на занятиях, в том, как плавно она поднимает руку, какая поэзия звучит в её словах. Она мелодична в том, как нежно она говорит с другими, как деликатно переворачивает страницы старых книг.       Когда она перестаёт играть, тишина кажется пугающей, как будто отсутствие музыки убрало что-то осязаемое из коридора.       — Как долго ты за мной наблюдаешь? — спрашивает она, присаживаясь на скамейку. Её голос любопытен, а поведение спокойно, и она не делает никаких движений, чтобы достать свою палочку.       Когда-то он считал её глупой и неуклюжей. Он считал её волосы предметом насмешек.       Теперь он видит элегантность в её движениях, в том, как она осторожно кладёт альт обратно в футляр, в том, с какой осторожностью она разматывает смычок. Она сцепляет руки, скрестив ноги, её глаза блуждают.       Наконец он сдаётся и садится на соседнюю скамейку.       — С первого курса, — признаётся он, стараясь не прятаться от её взгляда.       Её глаза мгновенно расширяются.       — Это долгий срок.       Он не знает, что сказать, как объяснить, что слушать её — наблюдать за ней — стало передышкой. Что, когда мир стал слишком невыносимым, её музыка была единственной вещью, которая успокаивала его.       — Прости, — говорит он ей. Он не уточняет, за что именно извиняется, да и сам не совсем уверен. Но он чувствует тяжесть, пульсирующую в груди, наблюдая, как она рассматривает его, слегка прикусив зубами нижнюю губу.       — За что? — она слегка хмурится, одной рукой вцепившись в мантию.       — Я… — начинает он и закрывает рот, пытаясь найти правильные слова, чтобы объясниться. Он хочет извиниться за то, что наблюдал за ней, но также и за свою жестокость на протяжении многих лет, за то, что видел её страдания и бездействовал.       Между ними воцаряется тишина; пространство, обычно наполненное музыкой, пусто, кроме их дыхания.       — Это так странно, не так ли? — легко предлагает она. Она снова улыбается, её выражение лица спокойное.       Он удивляется, почему она так добра к нему. Он представлял себе так много вариантов этого разговора, где она назвала бы его подонком и вуайеристом. Где она будет угрожать ему.       Но ему следовало бы знать лучше; её голос напоминает ему то, как она играет Баха — нарочито нежно.       Он сглатывает, нерешительно облизывая губы.       — Мне всегда нравилось слушать, как ты играешь.       Он молчит; Драко чувствует себя уязвимым в совершенно незнакомом смысле.       Она кивает головой. Кажется, она не удивлена, как будто ожидала этого ответа, и он не может не подумать, не прокручивала ли она в уме этот обмен мнениями.       Она встаёт и без палочки берёт в руку свой чемоданчик.       — Ты можешь в любое время посмотреть, как я играю, Драко.       Он остаётся сидеть, слушая, как затихают её шаги, и последние остатки её присутствия исчезают, как сон.

***

      Поначалу странно сидеть в нише всего в нескольких футах от неё, пока она играет. Но через пару месяцев это становится нормальным, настолько, что звук его имени из её горла больше не заставляет сердце бешено колотиться.       Они иногда разговаривают, их беседа легка, связана с музыкой, которую она играет, или с погодой. Между ними так много невысказанных слов, извинений и объяснений, которые он должен ей принести.       Но она ещё не попросила их.       — Драко, — внезапно начинает она однажды днём, сжимая альт под подбородком. Она хмурится, внимательно наблюдая за своими пальцами. — Ты слышал? Это прозвучало неправильно, да?       Припев идеальный, каждая нота плавно перетекала в следующую. Он не совсем уверен, как ответить на этот вопрос.       — Мне нравится.       Гермиона морщит нос.       — У тебя есть музыкальное образование?       Он качает головой.       — Нет.       Она странно смотрит на него, и он чувствует себя странно уязвимым.       — Ты не учился играть на музыкальных инструментах?       — Нет, для меня это было недопустимо, — объясняет он. — В нашей семье музыка считалась тривиальной. У меня были другие увлечения.       Она опускает инструмент, осторожно кладёт его на скамейку, прежде чем сесть рядом с ним.       Его пульс учащается от её близости, от её взгляда, полного любопытства. Его дыхание сбивается, он смотрит на их руки, находящиеся в нескольких дюймах друг от друга.       — Поэтому ты наблюдаешь за мной? Ты хочешь научиться? — спрашивает она.       Это не причина, но он задаётся вопросом, должен ли он сказать ей правду.       — Я не уверен, — вместо этого признаётся он.       — Что ты имеешь в виду?       Его тянет сюда, к её музыке — к ней. Когда всё началось, это было утешением, как тёплая еда или звук потрескивающего огня. Но это переросло в нечто большее.       Он вспоминает, как смотрел, как она вылетела с Рождественского бала и скрылась в этой нише, как ему отчаянно хотелось сказать ей, что её музыка значит гораздо больше, чем танцы. Его глаза остекленели от звуков, которые она играла той ночью, от того, как она превратила свой гнев в прекрасную мелодию.       Он позволяет своему мизинцу коснуться её, поднимая глаза от скамейки, чтобы встретиться с ней взглядом.       — Ты прекрасно играешь, Гермиона, — говорит он ей.       Она не убирает руку, а продолжает смотреть на него, хотя её дыхание участилось.       — Я просто не понимаю, — шепчет она. И он снова гадает, сколько времени она провела, обдумывая это, пытаясь примирить мальчика, который издевался над ней, с тем, кто часами сидел и слушал её.       — Слушая, как ты играешь, я чувствовал себя свободным, — пытается объяснить он.       — А сейчас? — спрашивает она. — Война закончилась, твой отец… — она запинается, но он понимает, что она пытается сказать. Что он чувствует теперь, когда влияние его отца и войны уменьшилось?       Он замечает их руки.       Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Их лица так близко, что он чувствует её дыхание на своей щеке.       Тысяча признаний вертится у него на языке; он хочет сказать ей, что его завораживает каждое её движение, что в самые мрачные моменты её музыка указывает на свет.       Но он уверен, что она не ищет признаний.       Он наклоняется к ней и прижимается губами к её губам. Поцелуй целомудренный, короткий; она не двигается, и в конце концов он отстраняется. Её глаза закрыты, лоб наморщен.       — Теперь, когда война закончилась, когда всё изменилось, — снова начинает он, — я с облегчением слышу, как ты играешь. Несмотря на то, что мир перевернулся с ног на голову, есть одна вещь, которая осталась неизменной.       Её глаза снова открываются, и лицо смягчается. Она улыбается незнакомой ему улыбкой, которая касается её глаз.       Она кладёт свою руку поверх его и переплетает их пальцы.

***

      Месяц спустя Гермиона спрашивает его, не хочет ли он научиться играть.       Он думал об этом; всё время он наблюдал за ней, задаваясь вопросом, каково это — создавать что-то настолько… чудесное.       — Я не уверен, — говорит он, опускаясь на скамейку.Он чувствует себя одновременно уязвимым и любопытным, удивляясь перспективе сыграть во что-то и в то же время боясь неудачи.       Она подходит к нему, берёт его за руку, подталкивая вверх. У неё знакомый блеск в глазах, который, как он понял, означает, что она не примет отказа.       Она показывает ему основы игры, объясняя различные части инструмента и постановку рук. Она аккуратно кладёт альт ему под подбородок, проводит левой рукой по грифу, а пальцами по струнам.       Он пытается сосредоточиться на её словах, но ощущение прикосновения её пальцев к его собственным, её дыхание, щекочущее кожу, притягивает его к ней. Он наблюдает, как она сосредотачивается на каждом его движении, на давлении его руки на смычок, и изо всех сил старается отвести взгляд.       Он напряжён, и она смеётся, надавливая на его плечи, говоря ему расслабиться. Она стоит рядом с ним, проводя правой рукой со смычком по струнам.       Звуки, которые он издаёт, ужасны, мелодия проста, ноты не совпадают. Но всё равно он чувствует, что его глаза слезятся и слёзы мягко текут по щекам. Его пальцы болят от нескольких нот; на кончиках пальцев остаются вмятины — свидетельство его попыток. Что-то меняется в нём по мере того, как он играет, что-то, что он с трудом может себе представить.       — Неплохо, — говорит она. Она светится от счастья, когда забирает альт.       Он быстро вытирает глаза, пытаясь сохранить лицо.       — Это чудесно, не так ли? — тихо говорит она. — Ты только что сотворил что-то прекрасное.       Она точно выражает его чувства, инстинктивно понимая то, что он всё ещё пытается осознать.       Он сокращает расстояние между ними и проводит кончиками пальцев по её щеке.       — Так вот что ты чувствуешь — каждый раз, когда играешь? — он шепчет ей.       Она вздрагивает, моргает, её дыхание учащается. Она наклоняет голову, чтобы поймать его взгляд, и её глаза темнеют. Она осторожно кладет альт на пол и проводит рукой по его руке, прижимая её к себе.       — Это… — начинает она с придыханием. — До того, как я узнала о существовании магии, я думала, что музыка — это магия. Возможность играть… — она на мгновение закрывает глаза, — творить это волшебство всегда казалась мне необыкновенной.       Он задаётся вопросом, не это ли влечёт его к ней; та магия, о которой она говорит. Они стоят неподвижно, в нескольких сантиметрах друг от друга, пока Гермиона не встаёт на носочки и не прижимается губами к его губам.       Это их первый поцелуй с момента его признания месяц назад, но на этот раз она запускает пальцы в его волосы и наклоняет лицо, чтобы углубить поцелуй. Её нос соприкасается с его носом, её язык скользит по нижней губе.       Он слышит слабые звуки скрипичного концерта, раздающиеся между ними.       Он обхватывает её руками за талию, нежно прижимаясь к ней и притягивая ближе. Она на вкус как лакрица. Когда его язык скользит по её, он представляет, как она жуёт сахарное перо в библиотеке, как её пальцы выстукивают мелодию на столе.       Она издаёт тихие звуки ему в рот, её руки медленно двигаются от его волос к бокам. Её мозолистые пальцы скользят по его мантии, хватая его за рубашку, застёгнутую на все пуговицы, притягивая его к себе.       Он едва может дышать. Он так восхищён её языком, переплетённого с его, тем, как она прижимается к нему. Каждое их прикосновение подобно минорному аккорду, их губы танцуют в мягкой сонате, вместе они играют симфонию.       Они расходятся, их лбы прижимаются друг к другу, их руки сплетаются вокруг друг друга. Драко закрывает глаза, тяжело дышит, между ними витает аромат древесной смолы.       — Я бы хотел, чтобы ты научила меня, — хрипит он, открыв глаза, чтобы найти её взгляд.       — Я… научить тебя чему? — спрашивает она в замешательстве. Её щёки розовеют, она крепче сжимает его рубашку.       — Музыке, — шепчет он, прижимаясь губами к её уху. — Я хочу узнать о твоём мире.       Она выдыхает и улыбается.       — Я с удовольствием покажу его тебе.