Все дороги ведут к дому

Брок с юности терпеть не мог разговоров о личном. Когда парни из отряда собирались вечером у костра (если его можно было развести) и, устроившись кое-как с нехитрыми харчами, принимались рассказывать о своих малышках, оставшихся там, в мирной жизни, он всегда молчал. Не разделял, так сказать, восторга ото всех этих теплых со сна девочек, сладких и томных. И дело было даже не в ориентации — сладкие томные мальчики его тоже не интересовали. Он любил секс, любил крепких парней в койке, с которыми можно, получив удовольствие, разойтись до следующей почти случайной встречи в “особых местах” и ни о чем не думать. Во всяком случае, о такой прозе жизни, как прилететь на день раньше и застукать свою жену в пикантной ситуации с соседом. Брока все устраивало. Парни в отряде менялись, разлетаясь по свету (тому и этому, чего уж, при их-то работе), Брок стал первым номером группы, но привычек не изменил. Есть служба, есть относительно мирное время на гражданке, которое можно посвятить одноразовым встречам в приятной обстановке, и эти два “есть” не должны пересекаться. И вот на четвертом десятке Броку впервые в жизни хочется зазвать Джека куда-нибудь в “У Джонни” и за квартовой кружкой пива сказать: “Он охуенный. Что мне делать, Джек?”. И услышать в ответ что-то кроме того, что Брок говорил себе сам каждый гребаный вечер. Он не для тебя. Дохлый номер. У вас не взаимно. Ты идиот. Но Джек, скорее всего, нового ничего не скажет — Брок его любил именно за правдивую краткость и полное нежелание приукрашивать. А слышать, что он идиот, Брок не хотел. Хотя только не обремененный лишним интеллектом мог так вмазаться, с разлета, даже не попытавшись притормозить, первый и, наверное, последний раз в жизни. В самого неподходящего для этого человека. Падать — так с лошади, любить — так Стива Роджерса. Брок Рамлоу — человек, который не разменивается по мелочам. Роджерс, сам того не ведая, превратил жизнь Брока в ад, просто появившись в зале ранним утром. Улыбнувшись, он протянул руку и представился: “Стив”. На закрытой базе ЩИТа не могло быть случайных Стивов. Ни при каких обстоятельствах. Значит, этот из своих и, следовательно, под запретом. Все это промелькнуло в голове Брока, не задерживаясь, и, отвечая на крепкое рукопожатие, он уже чувствовал, что влип. Он не верил, что так бывает, всегда скептически хмыкал, когда кто-то говорил там, у костра: “Я увидел ее и пропал. Вот так, она просто шла мимо, а меня будто молнией шарахнуло”. Вот и Брока “шарахнуло”. Ни разу в жизни ни к одному человеку, будь тот (или та) сколько угодно красивым, милым, гармонично сложенным и харизматичным, он не чувствовал ничего похожего. И вот в одночасье он стал глуп, нем и по самое горло вбит в чувство, на которое справедливо считал себя неспособным. Роджерс приводил его в неистовство, иссушал, как палящее горячее солнце землю. Роджерс, оказавшийся впоследствии аж целой легендой, сверхчеловеком и по совместительству — непосредственным начальством, не давал дышать. Когда Брок не видел его по нескольку дней, то сначала даже радовался передышке, а потом разлука становилась почти невыносимой, и его ломало, как торчка без дозы, он бесился, не в силах справиться с желанием перевернуть чертов Трискелион вверх дном, просто чтобы его увидеть. Похоже, судьба или кто там за нее собиралась воздать ему за все безмятежные годы разом, выбив почву из-под ног и в то же самое время — водя по самому краю, не давая сорваться. Потому что общих миссий у “Альфы” с Роджерсом не было, совместные тренировки планировались короткими и больше на притирку, чем на реальное обучение “сопровождению” самой шикарной задницы Америки на миссиях — они свое дело знали, да и с Вдовой работали, а та была профи высочайшей пробы, в некоторых вопросах дававшей фору даже самым подготовленным агентам. Вдова, в отличие от Роджерса, никаких особых эмоций у Брока не вызывала. Ей не хотелось то вцепиться в горло, то облапать за задницу. С Роджерсом же, когда тот делал лицо “я недоволен хрен знает чем”, хотелось и того, и другого: вжать в себя до хруста и будь что будет — пусть убьет, сил с каждым днем оставалось все меньше, а терпение держалось на таком тонком волоске, что казалось, дунь на него — и мир вокруг смоет алой волной амока. Брок убивался в зале и на полигоне, побив личные рекорды, поставленные на пике формы в двадцать пять, и все равно, стоя под горячими струями воды, думал о Роджерсе. Стоило закрыть глаза, расслабиться хоть на мгновение, и под веками плыли картинки одна сочнее другой. Роджерс так же стоит под душем, и вода течет по широкой спине, огибая круглую задницу, как Нил — многочисленные острова. И кожа у Роджерса мягкая, теплая. И Брок хотел стать водой, касающейся ее, так же стечь к ногам, сдаться, наконец, мучительному безумию, вскрыть абсцесс, жрущий его изнутри. Иногда Броку казалось, что он не сможет без Роджерса дышать. Исчезни тот — и Брок развалится на части, как лишенная оси система. Оси, даже не подозревающей о том, что на нее нанизана чужая жизнь. Будь это кто угодно другой, Брок бы плюнул на принципы не подкатывать к своим, не валить в кучу личное и общественное. Сходи он по Роджерсу с ума хоть на гран меньше, он бы, видит бог, подошел. Пригласил в бар, трепался бы ни о чем весь вечер, ненавязчиво давая понять, чего именно хочет, и если нет — со спокойной совестью закрыл бы гештальт еще на стадии непонятых намеков. На нет и суда нет, объект страсти не виноват в своей незаинтересованности. Но это был Роджерс. Брок был уверен — обнаглей он настолько, чтобы пригласить этот живой монумент куда-то вечером, все равно глупо таращился бы на него, не в силах связать двух слов, а потом на прямой вопрос Роджерса, который был кем угодно, но не дураком, вывалил бы все как есть. И вряд ли бы оказался в состоянии заткнуться. И после этого только на гражданку — они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогли бы вместе работать. Стив Роджерс не был геем. Его музей пестрел фотографиями с хорошенькой агентом Картер, а книжные полки — мемуарами танцовщиц кордебалета, чьи творения наверняка наполовину являлись плодом их богатого воображения, но вторая половина вероятнее всего была правдой. Которую Роджерс никогда не отрицал. И не подтверждал. Во время многочисленных интервью на вопросы о личном то хмурился, то загадочно улыбался. “Без комментариев” — большего от него не добились. Броку было достаточно того, как Роджерс смотрел на агента Картер без малого семь десятков лет назад, чтобы понять, что ему ничего не светит. И даже при этом раскладе Брок бы землю рыл — сдаваться, не попытавшись, было не в его характере, — если бы все яйца не лежали в одной корзине. Потерять все ради минимального шанса на то, что Роджерс ответит ему, Брок все-таки был не готов. Он жил службой, и до недавнего времени его все устраивало. Ранняя душная весна навалилась на город, и Брок окончательно задохнулся в этом всем: в птичьем звоне по утрам, в сладостной прохладе воздуха, в запахе свежескошенной короткой еще травы, буйно цветущей растительности, в клейкости первой листвы. Огромный сочный мир вокруг, это весеннее томление, бродившее в крови, глупое ожидание чего-то давно забытого, отброшенного за ненадобностью лет двадцать назад, — все это сводило с ума. Брок чувствовал себя отшельником, не вовремя вышедшим из кельи и обнаружившим, что каждой твари по паре и только он один. Стоит, как дурак, среди буйного великолепия цветущих сакур и упругих бутонов, наслаждаясь звуками чужих страстных ухаживаний, доносимыми теплым ветром. Он всегда был темпераментным. Взрывным, страстным, легким на подъем. По молодости ему это доставило немало проблем, и вот теперь, когда, казалось, самые страшные бури миновали, судьба натянула его иначе. Еще десять лет назад он мог выпустить пар, разложив понравившегося парня из клуба, господи, да он хотел тогда всех подряд, одного взгляда было достаточно, чтобы вспыхнуть, как спичка. Он почти никогда не обламывался. Он ничего никому не обещал. Не тянул в койку дважды. И вот теперь, ворочаясь на влажных простынях с непроходящим стояком, Брок чувствовал, как разгоряченную кожу щекочет теплый ветер, задувающий в раскрытое настежь окно, и думал о том, что половину жизни, всей, сколько осталось, отдал бы за то, чтобы Роджерс был сейчас с ним. Чтобы вышел из душа с прозрачными каплями на плечах, взглянул из-под опущенных ресниц, и… Господи, от одной мысли, что можно было бы собрать эти капли губами, имея на это право, у Брока внутри все переворачивалось. Он выл в подушку, почти наяву ощущая большое горячее тело под собой, широкие ладони на спине, тесноту, жар. Он в мыслях сто раз поцеловал его и нежно, и кусая до крови крупные пухлые губы, и брал, брал то, что ему не принадлежало. От того, что это невозможно, от неутихающего голода внутри, от острой, злой неудовлетворенности хотелось сдохнуть. Древние называли эту херню любовной горячкой и, черт возьми, были правы. Бред, граничащий с сумасшествием. Стоит чуть отпустить вожжи самоконтроля и все — провал, бездна. И там, в этом жерле его личного вулкана — Роджерс. Белый-белый, только на щеках и шее пламенеют пятна. С потерявшими всякий приличный контур губами. И Брок ведет руками от упрямой линии челюсти к розовым соскам, и Роджерс сжимается на члене, беззвучно открывая сладкий рот, страдальчески изгибает брови, но Брок знает — ему хорошо. Потому что для него Брок наизнанку вывернется, изласкает, вылюбит так, чтобы до дна, чтобы никаких сил не осталось, ни первых, ни пресловутых последних. Брок бы его сожрал, если б мог. Брал бы губами, как мягкое мороженое, и не было бы на Роджерсе ни дюйма, которого бы он не коснулся. Брок сдыхал от любви, лопался, переполненный ею, как почка под натиском молодой листвы. Ему казалось — один неосторожный взгляд Роджерса, приоткрытый рот или наклон головы, и безумие рванет, сметая все. Погребая под обломками их обоих. — Рамлоу, что происходит? — Роджерс стоял перед ним, сложив руки на офигенных сиськах так, что форменная футболка, издавая жалобный скрип, готова была вот-вот треснуть на этом великолепии. — Вы будто… больны. Брок сжал зубы, чтобы не вывалить здесь и сейчас, как они во сне лежали на зеленом лугу, глядя на облака, и Роджерс держал его за руку. — Все путем. Разрешите идти? Роджерс хмуро разглядывал его секунд тридцать, а потом кивнул и вернулся к бумагам. Брок вылетел из кабинета, ничего не видя, не помня, как добрался до машины, и рванул прочь из города на свободу, куда глаза глядят. Потому что невозможно жить — так. И так работать. Он был будто в бреду, когда выбрал сначала тринадцатое, а потом семнадцатое шоссе, идущее вдоль побережья, и ехал, ехал, пронзая мелкие городки насквозь, вдоль белых дюн, боясь расплескать все то, что кипело в нем, скованное прочной оболочкой. Брок сам себе напоминал сейчас каплю принца Руперта — сверхпрочную с “фасада”, не поддающуюся внешним воздействиям, но с тонким чувствительным “хвостом”, стоит тронуть который, и все разлетится в мелкую пыль. Броку нужно было стравить давление, разгрузиться, куда-то деть хоть часть невыносимого напряжения, вскрывавшего его изнутри. Когда солнце коснулось прозрачных еще зарослей, а в окно потянуло соленой прохладой, Брок наконец вышел из машины в очередном “нигде”, без точных координат и даже без желания их знать, побрел по мелкому песку к океану. Его с детства завораживала мощь открытой “большой воды”, и хотя океан с его длинными волнами он увидел гораздо позже, чувство, что он маленький в огромном мире, одна из миллиарда песчинок, не проходило. Это же ему было нужно сейчас — осознать, что его проблемы, кажущиеся неразрешимыми и охуеть какими важными, на самом деле не новы. Что и сотни, и тысячи лет назад люди жрали себя изнутри и теперь никто даже не вспомнит, кем они были, потому что все проходит. Сев у кромки удивительно спокойного океана, Брок до самой темноты смотрел вдаль, не сдерживая себя, но и не спеша рвать волосы на всех местах от того, что хочет и не может перестать представлять несбыточное. И когда стало совсем темно — на мили вокруг не было человеческого жилья, — он поднялся на затекшие ноги и закричал туда, в живую темноту, во всю мощь легких. Брок не знал, сколько он орал, распугивая ночную живность, и как долго потом лежал на остывшем песке, глядя в черное небо, но к рассвету вдруг ощутил голод. “Жрешь — значит, жить будешь”, — слова капрала Огилви сами собой всплыли в памяти, и Брок усмехнулся. Жизнь продолжалась. Наступало утро субботы. У Брока замерзло все на свете, несмотря на то, что он был в форменном костюме. Затекла жопа, ныла спина, но внутри стало немного спокойнее. Сколько он еще так выдержит, в состоянии “видит око, да зуб неймет”? В самом начале можно было тешить себя надеждой, что Роджерс “в теме”, такой, как Брок, но из века, когда не просто “не спрашивай, не говори”, а в дурдоме током били за желание спать с мужиком. Потом, когда хорошенькая агент Тринадцать поцеловала Роджерса, а Брок случайно увидел, можно было рассчитывать, что все пройдет, перегорит, перетлеет и нормализуется. Через полгода, тут, на пустынном пляже Восточного побережья, стало понятно — нифига. Роджерс — это такая душевная хворь, которую время не лечит. Надо было что-то делать, и у Брока даже нашлось бы несколько вариантов, но, как и все влюбленные, он не хотел разлюбить. Он хотел взаимности. Так, как не хотел ничего и никогда. И впервые в жизни не находил в себе душевных сил выжечь все внутри напалмом, оторвать с мясом, выбросить и забыть. Он с Роджерсом теряет берега. Не может оставаться лучшим, перестает быть профи. Когда при виде начальства тебе хочется то схватить его за жопу, то укатать в ринге так, чтобы не встать (Брок не сомневался, что проблемы с принятием вертикального положения будут не у Роджерса), — это проблема. Роджерс раздражал всем: идеальностью, гетеросексуальностью, недоступностью, желанностью, врожденным чувством какой-то ебаной справедливости, чуйкой на неприятности. Брок хотел его себе. В юности он никогда не понимал желавших всех этих мимимишных вещей вроде просыпаться вместе, чувствовать себя чьим-то и кого-то своим, не хотел никакого плеча, партнера, семью — нужное подчеркнуть. Он хотел независимости. Третий ребенок в большой дружной семье, насчитывающей четыре поколения, он хотел обособленности, личного пространства и самостоятельности. Теперь же его ломало от желания пометить конкретного человека, выжечь на нем клеймо, чтобы каждый, кто посмотрит на него, знал, кому тот принадлежит. Сам Брок, не задумываясь, позволил бы пометить себя с головы до ног. Да он бы на лбу себе татуировку сделал “Собственность С.Г. Роджерса”, если бы тому это было хоть сколько-нибудь интересно. С трудом поднявшись, Брок размял ноги, сунул в рот сигарету и, глубоко затянувшись, направился к машине. Настало время собирать камни. *** Коммуникатор экстренной связи ожил, когда Брок доедал салат в небольшом придорожном кафе. До ближайшего мотеля было около пятидесяти миль, а до Вашингтона — втрое больше, потому он решил, что не станет искать место, где можно покемарить несколько часов. Несмотря на то, что он бодрствовал уже сутки, Брок знал, что не уснет. Незнакомое место плюс все то, что не вычистило изнутри даже ночное созерцание глубин бесконечного космоса, — плохая вводная, только время терять. — Рамлоу. Голос координатора показался Броку даже чуть взволнованным, хотя обычно они держались сугубо нейтрально и говорили только по делу: — Агенту Рамлоу срочно прибыть на базу и поступить в распоряжение капитана Роджерса. — Насколько срочно? — спросил Брок, потому что не на боевом же джете, раньше, чем часа через три, он до базы не доберется при всем желании. — Код три-девять-ноль. — Записывайте координаты, — вздохнул Брок и продиктовал два длинных числа — с точностью до нескольких футов. Код был паршивым, и трех часов у него не было. Как и права покидать округ без уведомления, даже в собственный выходной. — Ждите, — был ответ, и в коммуникаторе все стихло. Три-девять-ноль, похоже, оказался хуже, чем можно было предположить, потому что джет приземлился прямо на шоссе еще до того, как Брок допил кофе. — Рамлоу, — позвал Роджерс, и Брок перекинул ключи от своей машины предусмотрительно захваченному для этих целей агенту, уже спускающемуся по трапу джета. — О самовольном покидании округа мы поговорим позже, — пообещал он и хлопнул по панели поднятия люка. — А пока у нас слишком сложная ситуация. Брок, истощенный ночным самокопанием, мимоходом отметил, что для разработчика формы Капитана в аду наверняка есть отдельный котел, и кивнул, давая понять, что готов вникать в суть дела. Дела у них были, прямо скажем, не очень. Группа не установленных пока лиц умудрилась похитить малоизученный артефакт, способный управлять пространством и, возможно, чем-то еще. Пока ученые разбираются с остаточными эманациями и настраивают более точные приборы поиска, самых далеких от науки отправили по горячим следам. А Роджерсу еще и крюк пришлось сделать, чтобы забрать заблудившегося в себе Брока. День не задался, не успев даже толком начаться. — Информация, которой мы располагаем, — продолжил Роджерс, попеременно взглянув в глаза каждому из группы. — Артефакт имеет форму куба… — Внезапно он остановился, с досадой дернул плечом и заговорил совсем другим тоном: — Это Тессеракт. Был похищен Красным Черепом во время Второй мировой войны и с ним же затонул в океане. Я был уверен, что навсегда, — Роджерс сжал кулак, и Броку даже жалко стало тех, кто скрывал от него информацию. Любую. — На энергии, излучаемой космическим кубом, ЩИТ, как и ГИДРа в свое время, производил оружие. Энергетическое. За те годы, которые куб пробыл в лабораториях, он так и не был до конца изучен. Из того, что доподлинно известно лично мне: голыми руками его брать нельзя. И еще. Все мы очень рискуем, но артефакт должен быть найден. Асгард обещал содействие. Исторически куб принадлежит им. Единственное, чем мы располагаем — прибор, грубо настроенный на его эманации. Предположительно Тессеракт сейчас в центральной Африке. Туда и летим. Разойтись. Рамлоу, задержитесь. Брок был готов к заслуженным пиздюлям на тему собственной несознательности, но Роджерс его удивил. — Идите в хвост, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Проверьте обмундирование, оружие и поспите хоть часа четыре, на вас страшно смотреть. И ушел в кабину пилота. Заботливый — сил нет. Брок бы прослезился, если бы ощущал себя хоть немного бодрее, чем вареное дерьмо. А потому, плюнув на остатки гордости и желание сделать как угодно, но не так, как его попросили — по-хорошему попросили, между прочим, — он ушел в хвост, быстро натянул оставленный для него броник, проверил оружие, схарчил энергетический батончик и, вытянувшись сразу на двух креслах, моментально уснул. И в кои-то веки не видел во сне никого и ничего. Даже Роджерса. Особенно его. *** Все случилось быстро и как-то нелепо, что ли. Они носились по всей Африке почти неделю, ориентируясь сначала на единственный прибор, который у них был, а потом и на персональные датчики, в спешке изобретенные теми, кто при разделении на умных и красивых оказался в первой группе. И всю неделю они будто призрака ловили: чертов артефакт перескакивал с места на место со сверхъестественной скоростью. Роджерс мрачнел, отряд терял силы и терпение, конца-края этому видно не было. А потом вдруг посреди саванны и всех этих ебаных желтых холмов, вместо ветра, как из доменной печи, потянуло сначала свежестью, а потом и вовсе прохладой и сыростью. — Я вижу его, — произнес застегнутый до подбородка Роджерс. Не человек, а скала. Или в его суперкостюм кондиционер встроен? Куб просто лежал на небольшом возвышении, как самый обычный камень. — Ты же понимаешь, что это ловушка, правда? — спросил Брок, хотя по виду Роджерса было ясно, что тот не собирается упускать шанс закончить этот цирк прямо сейчас. Любой ценой. — Захват, — приказал Роджерс, и Джек вложил в его протянутую ладонь ебань, больше всего напоминавшую кузнечные клещи. — Отойдите. Черта с два Брок собирался его слушать, и… Короче, когда он проморгался от выжегшей сетчатку вспышки, то обнаружил себя лежащим и пялящимся в черное беззвездное небо. Неподалеку шумел прибой, и до Брока медленно, как сквозь вату, начало доходить. Первое: они не в Кенийской саванне. Второе: он был в отключке никак не меньше двенадцати часов. Третье: он понятия не имеет, что произошло. Попытавшись сесть, Брок осознал еще один неприятный факт: голова трещала страшно, в глазах двоилось (хотя в почти непроглядной тьме Брок с трудом рассмотрел собственные руки), а со стороны прибоя послышались размеренные всплески. Инстинкт самосохранения, конечно, заорал бы благим матом, если бы у Брока хоть немного меньше болела голова, но в состоянии, близком к “скорее бы помереть, желательно — не приходя в сознание”, этого так и не произошло. А потом с неба будто сдернули кусок плотной ткани, и на нем засветились звезды. Взошла луна, и не успел Брок мысленно удивиться ее странному красноватому цвету и непривычной форме знакомых с детства пятен, как откуда-то сбоку выкатилась еще одна, в фазе тонкого серпа, судя по всему, поменьше первой. Брок просто лежал и таращился в кромешно чужое небо, чувствуя, как пульсирует боль в голове, и одновременно как сквозь фильтр-маску до него начали доползать запахи. Такие же чужие, как небо над головой. Переставать дышать, вспоминать о средствах индивидуальной защиты и прочем было поздновато — раз он остался в живых, пробыв в отключке один бог весть сколько, то и дальше не помрет. Во всяком случае, не сразу. И не оттого, что воздух в этих неведомых ебенях Вселенной не подходит гуманоидам вроде него для дыхания. Ну хоть Роджерса за жопу схватил на прощание. Всплески послышались отчетливее, и, приподнявшись на локте, Брок стал свидетелем рождения Афродиты из пены морской. Ну, почти. Абсолютно голый Роджерс, облитый светом обеих лун (кстати, они все-таки не так тут назывались, верно?), медленно вышел из темной, как разлитая нефть, воды. — Очнулись, — без вопросительной интонации заметил голый Роджерс, направляясь к Броку. — Что в приказе “отойти” было вам неясно? Брок посмотрел на его голые сиськи, радуясь, что головная боль надежно сдерживает попытки дальнейших изысканий, и, прочистив горло, спросил: — Где мы? — В другом мире. Не имею понятия, в каком, я, знаете ли, впервые за пределами Земли и не разбираюсь. — Тессеракт? — Исчез, предварительно забросив нас сюда, — Роджерс, к неудовольствию Брока, натянул сначала белье, потом футболку и уселся рядом на холодный песок неизвестного пляжа. — Я даже не уверен, что нас будут искать. Что нас в принципе возможно найти. — Как вода? — спросил Брок, просто чтобы не молчать. Поговорить о том, как все охуенно плохо, можно будет, когда голова станет раскалываться хоть вполовину меньше. И осознать объем пиздеца можно будет, когда тут рассветет. Тут же рассветает? Или, может, они на теневой стороне какой-нибудь планеты? Бывает же обратная сторона Луны? — Соленая, градусов двадцать по Цельсию. — Значит, солнце тут есть. — Или вода греется близостью магмы, подземными источниками или по сотне других причин, не имеющих земных аналогов. — Сколько мы здесь? Роджерс взглянул на часы и, чуть хмурясь, ответил: — Я бодрствую около четырех часов. По ощущениям больше, но я им не могу полностью доверять, да и в приборах не могу быть уверенным. — А купаться в водоеме, в котором водится хрен знает что, — можешь? Роджерс посмотрел на него так, будто нет на свете твари страшнее суперсолдата, и, некоторое время поразмыслив над своим поведением, заметил: — Было светло. Вода прозрачная, ни растений, ни живности, как в мертвом море. — Давно стемнело? — Начало смеркаться час назад, а потом разом стало темно. Ничего похожего на солнце я не видел. Свет шел будто отовсюду. — Растения? Роджерс потянулся куда-то в темноту и перекинул Броку странный то ли фрукт, то ли что, размером с два кулака. — Съедобно. Я далеко не совался, — сказал Роджерс. — Живность наземную тоже не видел. Думаю, это остров или полуостров. Если смотреть влево, на горизонте есть что-то темное, может, еще один остров или материк. Брок растер лицо ладонью и с трудом сел. К горлу поднялась тошнотворная горечь, он насухо сглотнул и потянулся к карману разгрузки, в котором точно оставались сигареты. — Будешь? — спросил он у Роджерса, и тот, поколебавшись, взял одну. Прикурил, жадно затянулся, выдавая немалый опыт в этом деле, и вдруг выпустил пять колечек из дыма — одно за другим. — В войну на привале иногда делать было совершенно нечего, — не глядя на Брока, пояснил Роджерс, хотя тот охреневал молча, даже не пытаясь о чем-то расспрашивать. — Курили все, и кому позволяло здоровье, и кому не очень. Мой рекорд — восемнадцать колец. Вообще девятнадцать, но последнее мне не засчитали. Прикинув объем его легких, Брок оставил сказанное без комментариев. — Как его есть хоть? Роджерс, зажав сигарету в уголке губ, разломил “фрукт” пополам и вернул Броку. — Я ел только мякоть. Напоминает питахайю, сладковатый, почти безвкусный, только кожура толще. Брок, достав нож, ковырнул мякоть и, решив, что вкус терпимый, вычистил обе половинки. — Что делать будем? — спросил он у Роджерса, и тот только пожал одним плечом. — Завтра обойдем остров, держаться будем вместе, возможно, тут есть какие-то пространственные аномалии или еще что-то похожее. Выберем место для лагеря, найдем способ срубить деревья, чтобы соорудить какое-то убежище, если не обнаружим пещеру или камни, пригодные для строительства. Есть еще? Брок молча протянул ему пачку. Перед смертью один хер не надышишься. И не накуришься. Вслед за пачкой на снятую и расстеленную футболку Брока полетели: миниаптечка (не все здесь присутствующие были суперсолдатами, так что жалкие запасы медикаментов следовало беречь), складной нож, серебряная монета-талисман, плоская фляжка с виски (должно было остаться не меньше трети), бензиновая зажигалка (подарок сестры на выпускной), ненужный здесь телефон (разве что сутки-другие сгодится в роли фонарика), катушка шелковых ниток (не раз приходилось шить кого-то наживую), ручка, блокнот и невесть как оказавшийся в боковом кармане носовой платок. — Полный патронташ дальнобойных, винтовка, пять метательных ножей и пистолет. Шокеры выложил буквально вчера — жаль, если тут водится рыба, пригодились бы. Кстати, щит с тобой или прое… потерял? — Со мной, — хмыкнул Роджерс, явно заметив оговорку. — Думаете, сгодится в качестве м… кастрюли? — Если будет, что в ней готовить. Роджерс докурил вторую, аккуратно загасил ее о подошву лежавшего рядом ботинка и хмыкнул. — Давайте рассуждать логически, Рамлоу. Климат вполне комфортный, во всяком случае пока. Может, конечно, раз в какой-то период поверхность планеты дотла выжигает местное светило, но песок — это все тот же кремний, что и у нас, и в стекло он не превратился. — Нам и десятой части хватит, если что, — проворчал Брок, признавая, что наличие плодоносной растительности дает им неплохой шанс на выживание. — Подумаем, как доплыть до того участка суши, который я успел увидеть на горизонте, если этот окажется совсем непригодным для жизни. Кстати, вы хорошо держитесь. Еще не осознали? — Чего? Что мы с тобой, возможно, единственные разумные в этом мире? И заперты тут до конца своих — моих — дней? — Я бы опасался обратного, — совершенно серьезно ответил Роджерс. — Того как раз, что мы здесь не одни. Брок прислушался, но сколько ни напрягал слух, не смог уловить ни единого шороха или вскрика, к которым привык. В джунглях, например, никогда не бывало тихо: ночная темнота была наполнена огромным количеством звуков. Она шевелилась, шуршала, ухала и кричала сотней разных голосов, потому что каждую секунду там, в этой кишащей живностью темноте, кто-то кого-то жрал или трахал. Тут же ничего. Ни стрекота насекомых, ни всплеска воды — ни-че-го. Пожалуй, именно в этот момент осознание произошедшего навалилось на Брока многотонной плитой. Он, возможно, в миллионах световых лет от крошечного голубого шарика, на котором родился и вырос. Осознал себя песчинкой в облаке мирозданья — ни прибавить, ни отнять. — Дышите, Рамлоу, — Роджерс отвинтил крышку на той самой фляге и, подхватив голову Брока под затылок, прижал горлышко к губам. — Не буду вам врать, скорее всего, нас никогда не найдут. Но мы живы. Оба. А пока жив, надо что? Правильно. Идти вперед. Брок сделал два глотка обжигающе-крепкого виски и, чувствуя, как тепло распускается в пустом желудке, как экзотический цветок, вдруг подумал — хорошо, что это Роджерс, которого он так хотел еще вчера, что аж поехал биться в истерике на пустынный берег какого-то пляжа. Господи, да до любого пляжа из Вашингтона было рукой подать, хоть на Ямайке, хоть в Копакабане. Потому что они находились в пределах одной, блядь, планеты. Солнечной системы? Галактики? — Шанс есть, — тише произнес Роджерс, сидя так близко, что еще вчера, находившемся сейчас, господи, в сотнях парсеков отсюда, он бы умер от перевозбуждения. — Сейчас столько чудес… — Человечество нашего разлива, — хрипло перебил Брок, — только-только научилось кружить вокруг собственной планеты, как муха над говном. Будем реалистами, Роджерс. — Реалистами, — кивнул тот. — А не выжившими из ума от отчаяния. Вы читали о Робинзоне Крузо, Рамлоу? — Читал. — Отлично. Он был один. А нас с вами двое. Мы знаем друг друга и говорим на одном языке. И, черт возьми, оба здоровы, не покалечены и молоды. Ну, вы молоды, — он насмешливо фыркнул и, наконец, отпустил голову Брока. Та закружилась. — Ждем рассвета. Осматриваемся. Ищем или строим убежище. Приспосабливаемся. Живем. Жизнь с Роджерсом на необитаемом острове — даже не острове, а целой планете! — что может быть лучше? Они одного биологического вида, да. Может, блядский боже, за месяц-другой (есть ли тут месяцы? сколько они длятся?) тот оголодает настолько, что согласится трахнуться. Без смазки, на голых камнях. Возможно, это Брока утешило бы, если бы не виски на желудок, который, возможно, больше никогда не будет достаточно полным. Пицца. Теплый салат. Паста карбонара. Теплый дом. Комфортное авто. Чистые улицы. Люди, ебаные ежики, просто люди вокруг. — Живем, — повторил за Роджерсом Брок, чувствуя, как отпускает голову. Он жив и рядом с Роджерсом. Хрен с ним со всем остальным. Надо уметь пересматривать приоритеты. *** Рассвело — то есть стало достаточно светло, хоть ничего похожего на солнце видно не было — часа через четыре. За это время Брок успел окунуться в прохладную воду у берега, докурить все, что было, и облазить с фонариком ближайшие кусты. Роджерс за все это время даже не пошевелился: одевшись, он лег, подложил под голову щит и, кажется, уснул. Брок не проверял. Как только свет полился со всех сторон, Роджерс отвратительно бодро вскочил, туже затянул шнурки на ботинках, рассовал по карманам половину того, что они ночью сложили в “общак”, и скомандовал: — Идем. И они пошли. Брок старался запоминать дорогу, потому что считал, что у них больше шансов быть найденными, если они забазируются как можно ближе к “точке входа”. Они, эти шансы, конечно, стремятся к нулю, но все же. Роджерс казался спокойным как удав, и Брок в который раз подумал, как хорошо ему удается заряжать своим настроем тех, кто идет за ним. И сразу следом — как, наверное, хреново не иметь при этом никакой уверенности в окружающей действительности. — Какие-то орехи, — сказал Брок, показывая на куст со странными голубоватыми листьями. — Соберите с десяток, я позже попробую. — Чего ты? Роджерс обернулся через плечо и выглядел настолько удивленным, что Брок невольно задался вопросом, не сморозил ли он действительно какую-нибудь глупость. — Потому что у меня, Рамлоу, больше шансов выжить в случае, если это отравлено. Или просто не предназначено для переваривания нашим биологическим видом. Я там вижу то ли скалу, то ли просто большой камень, надо бы осмотреть. Скала оказалась камнем, и никакой пещеры в ней, конечно, не было. Роджерс несколько раз долбанул щитом, проверяя, не получится ли из нее наковырять камней, но на той даже царапин не осталось. Брок пошел вокруг, рассматривая непривычную растительность. Вся листва здесь имела голубоватый оттенок, и он отчего-то казался неприятным, неправильным. Вроде ничего особенного, и в то же время — как будто импрессионисты рисовали. — Роджерс! — крикнул Брок, сделав половину оборота вокруг скалы. — Иди сюда! Роджерс появился моментально, будто Брок стал бы орать, если бы его ела огромная змея, хотя Брок бы сначала стрелял, а потом уже орал. — А неплохо, — заключил Роджерс, осмотрев находку Брока. — Готовая стена. С обратной стороны часть скалы кто-то будто срезал ножом, держа лезвие перпендикулярно земле — абсолютно ровный, гладкий срез, вряд ли естественного, природного происхождения. — Или чей-то маяк. Или еще что-то такое, явно рукотворное. Мы на обитаемой планете, Роджерс. — Я видел такие сколы в Альпах. — Обычно то, что откололось, валяется рядом, — возразил Брок. — А тут я не вижу… кстати, может, неведомым разумным понадобилась именно отрезанная часть. Как египтянам. Отпилили и унесли. Высекут потом что-то. Статую местного Рамзеса или еще какой саркофаг. — Остальное оставили? — Ну, может, им больше не надо было. Или вернутся, хрен знает. Предлагаю тут и обосно… Огромной фиговине Роджерс снес щитом что-то лишь отдаленно похожее на голову раньше, чем Брок успел потянуться за оружием. Фиговина больше всего походила на шерстистую змею с таким внушительным набором зубов, что сомнений по поводу ее места в пищевой цепи у них не осталось. — Надеюсь, оно не было разумным, — задумчиво рассматривая поверженного врага, заметил Роджерс. В этом был он весь — сначала щитом по башке, а потом и поинтересоваться можно всякими отвлеченными вещами. — Как думаете, это съедобно? — Заодно и проверим. И давай уже на ты. Не до субординации, похоже. Роджерс пнул “змею” ботинком, заставив перевернуться на бок, и осмотрел ее брюхо. — Никогда не видел змей, полностью покрытых шерстью, — задумчиво произнес он. — Если бы это ползало, шерсть бы стиралась, а тут тело равномерно покрыто ею, будто оно… В этот раз Брок был быстрее и выстрелил еще до того, как Роджерс разогнулся. — Вот и ответ, — Брок, осмотревшись, перевернул вторую “змею”, которой выстрелом снес полголовы. — Оно не ползает. Оно летает. Просто держится в воздухе безо всяких крыльев, шума и прочих спецэффектов. “Шерсть” на теле обоих летающих аборигенов была сине-голубой (что казалось логичным, учитывая цвет местной флоры) с редкими розовыми то ли полосками, то ли прожилками, глаз же не наблюдалось вовсе. — Слепые и хищные — не самое логичное сочетание, — заметил Роджерс. — Значит, у них есть другие органы чувств, и вот это хреново, потому что у нас они наверняка отсутствуют. — И кровь сине-зеленая. — Содержит или серу, или цинк, или то и другое. Ну, может, освещение как-то не так преломляет свет. Хрен его разберет, что тут к чему. Когда Роджерс распорол брюхо этой твари, пришлось заткнуть нос. — Я это есть не буду, — предупредил Брок. — Даже если придется стать веганом или сдохнуть с голоду. Роджерс тремя сильными копками щита вырыл в песке приличную яму, но потом, будто передумав, схватил распоротую тварь за хвост и приказал: — Потащили на берег. Что ж, когда они сбросили тушки этих слепых летающих змей в воду, та буквально вскипела, окрасилась всеми цветами видимого спектра, и снова все стихло. — Ты там купался. Вчера, — зачем-то напомнил Брок, надеясь, что его глаза не выпадут из орбит прямо сейчас. — Да, — спокойно подтвердил Роджерс. — И, заметь… Наверное, мы кажемся им такими же неаппетитными, как они нам. — Меня напрягает знаешь что? — Брок попытался подальше заглянуть в ставшую относительно прозрачной воду, но увидел только чистое песчаное дно. — Что они выныривают будто из ниоткуда. Та тварь, вторая, она как из воздуха соткалась. Перешла в видимую нами часть спектра? И эти тоже будто тут ждали. Роджерс, хмурясь, что-то недолго обдумывал, а потом расправил плечи, будто собирался противостоять всему незнакомому миру в одиночку, даже если это будет последним, что он сделает. — Мы не знаем, когда тут стемнеет, поэтому нам нужно, во-первых, определиться с убежищем, во-вторых, найти что-то хоть относительно съедобное. Энергетические батончики будем беречь на крайний случай. На том дереве, с которого я сорвал питахайю... ну то есть что-то на нее похожее, было всего два плода. — Покажи мне дерево, — распорядился Брок. — Что-то мне подсказывает, что замечаем мы в этом проклятом месте только ну совсем уж очевидные вещи. Дерево он облазил сверху донизу и хотел уже спускаться, ничего не обнаружив, как около одной из веток его рука будто попала во что-то мягкое. Он сразу же выдернул ее из такого “кармана”, передернувшись от омерзения, потому что показалось, что ладонь провалилась во влажное, как у устрицы, нутро. — Что там? — спросил Роджерс, пока Брок рассматривал свою руку — сухую и ничуть не пострадавшую. Во всяком случае, визуально с конечностью был полный порядок. — Хрен знает. Вроде как… карман, знаешь. Невидимый. Ладонь просто исчезла и все, будто на изнанку провалилась. Не знаю, как лучше объяснить. Тяжеленный Роджерс тут же взгромоздился на дерево, сурово сдвинул брови и приказал: — Показывай где. Да не лезь сам! У Роджерса тоже получилось. Сунув сначала ладонь, тут же исчезнувшую из виду, он сосредоточенно где-то там поковырялся, а потом и вовсе влез туда по локоть. — Что там? — напряженно спросил Брок. — Вот, — произнес Роджерс и вытащил с изнанки крупный плод этой самой питахайи, которая, конечно, ею не была. — Там вроде как дерево, только странное. Я сорвал плод с вот этой ветки. Ну, по ощущениям, — и он указал на ветку ниже той, где они сидели, как два попугая-переростка. — Надо еще там пошарить. — А ты не ссышь, что оттуда эти шерстяные змеи и прилетели? Через вот такие дыры в неведомые ебеня? — Не ссу, — с вызовом ответил Роджерс, снова сунул руку хрен пойми куда и через пять секунд достал оттуда еще один плод. — Кстати, ты голоден? Брок прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что нет, несмотря на то, что ел часов пять назад вот такую же питахайю, а нормальную еду — и вовсе в другом мире. — Не-а. Что странно. И пить не хочу. — Я тоже, хотя я голоден почти постоянно. И это очень странно, — он взглянул на плоды и продолжил. — Говорят, у нас тоже есть какой-то фрукт, дающий чувство сытости чуть ли не на неделю. Только вот оно ложное. — Листья. В Индии растут, но название не вспомню. Что? Джек своей привозил, когда та решила худеть, чего-то запомнилось. Ну, будем силы терять, поймем, что оно ложное. Кивнув, Роджерс пошарил в “кармане” снова и, ничего больше оттуда не вытащив, сказал: — Я залезу посмотреть. — Чего?! — Головой. Интересно же. У Брока просто дар речи пропал, а потом быстрее, чем фильтр между мозгом и ртом успел сработать, он ляпнул: — Ну, если застрянешь, то лучшая твоя часть останется тут. И едва не добавил: “Со мной и без присмотра”. Роджерс, хмыкнув, принялся пристраиваться у ветки, едва мордой о нее не терся, как кошак, помечающий территорию, и это было бы смешно, случись оно при чуть других обстоятельствах. — Не влезает, — наконец констатировал Роджерс и спрыгнул с дерева. — Думаю, это не единственная такая э… дыра. Научиться бы их видеть, чтобы ненароком не провалиться в какую-нибудь достаточного для этого размера. Роджерс секунд тридцать рассматривал абсолютно ничем не примечательный участок пространства, в который Брок снова сунул руку, попав на изнанку, и приказал: — Слезай оттуда. Продолжаем осмотр. Место, где они застряли, действительно оказалось островом вытянутой формы — километра полтора в ширину и в длину не больше пяти. Растительность плотным кольцом окружала неглубокое озерцо пресной воды, образовавшееся в расколе скальной породы. Роджерс, напившись с ладони, воду одобрил. — Странно, что нет ни животных, ни насекомых, — заметил он и вдруг замер, как кот перед броском на дичь, только жопой не крутил, припав к земле. Брок тоже замер на половине движения, хоть и не понимал пока, что тот увидел, — привычку подстраиваться под действия командира просто так не изжить. Роджерс, аккуратно перенеся вес на одну ногу, вдруг прыгнул к воде и молниеносно выхватил оттуда какое-то чудище — небольшое, но агрессивно извивающееся, покрытое зеленоватым панцирем и напоминающее большую бронированную сороконожку. Или лангуста, состоящего только из суставчатого хвоста и ног. Отрубив кромкой щита своей добыче голову, Роджерс принюхался и с некоторым сомнением заметил: — А вот это, думаю, съедобно. Брок, взглянув на плоскую голову размером с кокос, валявшуюся у его ног, порадовался отсутствию вони и синей крови. Блядские угодники, как быстро он научился радоваться таким вот мелочам! Сороконожку-лангуста сварили в щите Роджерса, разложив под ним костер из сухих веток и наполнив водой из озерца. Мясо оказалось съедобным, больше похожим на рачье, только с непривычным и не сказать чтобы приятным привкусом. Без специй и соли есть это вообще было так себе удовольствием, но Брок в своей жизни пробовал вещи похуже и не всегда из-за тяги к экзотике. Очень хотелось вредной пиццы или печеной картошки, хоть чего-то привычного. Из привычного был только Роджерс, и его тоже было нельзя. На фоне стресса от попадания в неведомые ранее ебеня абсцесс под названием “безответная любовь” отошел на второй план, но, глядя на то, как Роджерс голыми руками разламывает четвертьдюймовой толщины панцирь собственноручно изловленного чудовища, Брок не мог перестать думать о том, что они тут одни. Без вечно спешащего куда-то мира, каждый вечер разводящего их по разным локациям. Без службы и субординации. И может, даже без навязанных извне понятий нормальности и того, что правильно, а что нет. Говорят, что во время затяжных войн, длительных экспедиций и прочих вынужденных изменений внешних условий люди приспосабливались, и внутри группы устанавливались совершенно другие отношения. Как при племенном строе. Или как в тюрьме. Сразу становилось понятно, кто чего стоит. И что действительно важно. Брок подумал, как это будет — годы тут, среди синей листвы и летающих шерстяных тварей. Бензина в зажигалке хватит на месяц, если экономить. Одежды, даже с учетом износостойкости ткани и прочих составляющих, — на год. Обуви на столько же. Есть ли тут зима? Или, может, зима — это сейчас, а лето изжарит их с Роджерсом, как рассвет на Крематории, планете из “Хроник Риддика”. Это если им будет что есть. На воде, сороконожках и питахайе они долго не продержатся, а других плодов пока обнаружить не удалось. Ну, кроме тех орехов, которые Роджерс оставил на потом — чтобы оценить их эффект, не омрачая его перевариванием сороконожки. Можно, конечно, попытаться переплыть десяток километров непонятно чем населенной воды, но где гарантия, что там будет лучше? И что такое “лучше” в мире, выглядящем как сыр, из любой дырки которого в любой момент времени может вылезти что угодно. Например, такая условно-съедобная сороконожка, только размером с вагон метро — почему бы и не да? Не говоря уже о том, что лекарств у них исчезающе мало, а от переломов, укусов да и всякой инопланетной заразы они ничуть не застрахованы. Здравствуй, первобытно-общинный строй, при котором девяносто процентов времени бодрствования тратится на добычу и приготовление жрачки, а в тридцать лет ты можешь претендовать на звание старейшины и долгожителя. Стемнело до того резко, что Броку на мгновение показалось — он ослеп. Роджерс, таскавший остатки их ужина на корм глубинным тварям, живущим в соленой воде, вернулся минут через двадцать, к тому времени уже взошли обе здешние луны. Та, что поменьше, все еще была в фазе серпа, а та, что побольше, из красноватой сделалась вдруг желто-оранжевой. И расположение пятен на ее боках было другим. — Она вращается, — сказал вернувшемуся Роджерсу Брок. — Большая луна. Наша одной стороной повернута, поэтому пятна те же каждую ночь. А тут в прошлый раз другие были. Роджерс взглянул на светило, потом зачем-то на часы и принялся сооружать что-то вроде лежбища: стащил сухие листья в углубление, предварительно очистив его от мелких камушков, пристроил в изголовье бронежилет Брока. — Спим по очереди, ты первый, — распорядился он, полюбовавшись делом рук своих. Брок тоже взглянул на часы. — Мы бодрствуем только десять часов. — Я бодрствую десять, а вы на три часа дольше. Спать, Рамлоу. Пока мы не разберемся, сколько тут длятся сутки, будем спать в темное их время и бодрствовать в светлое. У Брока были возражения, но по самому большому счету ему было однохуйственно, когда спать, сколько и в каком порядке. Ему страшно не нравился этот мир, но сделать с этим пока было нельзя ничего. Придется приспосабливаться. Он уже устроился в импровизированном логове, когда со стороны большой воды полыхнуло всеми цветами разом, абсолютно бесшумно, и над деревьями показалось зарево вроде северного сияния, но в десятки раз ярче. Они с Роджерсом, не сговариваясь, бросились к берегу по кратчайшему пути, не особо разбирая дорогу, но перед последним рядом деревьев затормозили, оставшись в густой тени. Над непроглядно-черным “морем”, отражаясь в нефтяном зеркале его глади, переливаясь всеми цветами радуги, зависли два облака, постоянно меняющих очертания. Возможно, поначалу это вообще было одно облако, потому что эти два медленно, но заметно отдалялись друг от друга, и между ними оставались натянутые “нити” — полупрозрачные, сотканные из того же света, они тянулись, истончаясь, но не обрываясь. — Господи Иисусе, — тихо произнес Роджерс, и Брок был с ним согласен. Из одной половинки облака в другую вдруг поплыло что-то темное, огромное, как синий кит, и такое же неповоротливое, но явно живое, судя по тому, как оно двигалось: волнообразно извиваясь всем телом, будто находилось в невесомости. Понемногу оно все вползло во вторую половину облака, явно никуда не торопясь. А само радужное нечто, напоследок ярко подмигнув, исчезло. — Что за… — начал Брок, а Роджерс вдруг его перебил: — Порталы. Брок огляделся и увидел еще один, крошечный из одной половины и более плотный, размером с грецкий орех. — Они повсюду, — проследив за направлением его взгляда, заметил Роджерс. — Как… — Дыры в сыре, — подсказал Брок. — Вопрос в другом: почему мы раньше их не видели. Прошлой ночью, например. Не знаю, как ты… — Нет, — твердо ответил Роджерс и пригнулся, когда над ним пролетела шерстяная колбаса, точь-в-точь, как те две, останки которых они днем выбросили в океан. — Ничего подобного я прошлой ночью не видел. Да и днем такое не могло остаться незамеченным. “Колбаса”, открыв пасть, куснула воздух перед собой и исчезла в появившейся дыре, которая затянулась спустя несколько секунд. — Они делают порталы, — озвучил их общую мысль Роджерс. — Какие-то постоянные, вроде того на дереве, а какие-то нет. Как этот. И тот, — он махнул в сторону непроглядно черного неба. — С ходу и не скажу, хочу ли знать, куда они ведут. — А что, если... — Роджерс сделал паузу, сосредоточенно что-то обдумывая, а потом продолжил: — А что, если они ведут куда угодно? Или могут вести. — И как мы объясним шерстяной змее, куда нам надо? — Главное, чтобы технически была такая возможность. Уже само наличие возможности лучше, чем ничего, Рамлоу. Согласен? Впервые с тех пор, как они оказались тут, Брок видел, что Роджерс оживлен по-настоящему, а не по привычке. — Возможность, — вдруг жарко выдохнул он. — Только бы она была! А там мы найдем способ… Он заулыбался и вдруг на мгновение прижал Брока к себе, видимо от полноты чувств, а потом отстранился, заглянул в глаза и снова стиснул в объятиях — предельно аккуратно, но сильно. — Мы выберемся, Рамлоу. Если не домой, то в более пригодный для жизни мир. Обещаю. Брок скорее угадывал, чем действительно слышал, о чем тот говорит: мешал шум крови в ушах. И запах Роджерса — по-мужски терпкий, приятный. И он весь, горячий, воодушевленный, вдруг вызвал у Брока волну такого ослепительно-яркого, острого возбуждения, что в первый момент он даже схватил так неосмотрительно предложенное, сгреб в горсть куртку и футболку на широченной спине и жадно вдохнул, набрал полную грудь его запаха, от которого голова вдруг стала пустой и легкой, а тело налилось томительным жаром. Господи, он бы его поцеловал, если бы был хоть минимальный шанс, что Роджерс ответит, а не сиганет в ближайший портал — подальше отсюда. Роджерс, конечно, был не из тех, кто сбегает, но тут речь шла о личном, и при любом исходе, кроме “Рамлоу, у меня тоже едет от тебя крыша”, совместное существование могло стать невыносимым. А они и так оказались вдвоем против неизвестного мира, а если порталы ведут еще и в другие миры — то против сотен других миров. Не время проверять свою удачливость и чужое терпение. — И все-таки почему мы раньше этого всего не видели? — Ассимиляция? — Роджерс наконец перестал терзать своими объятиями, Брок со смесью сожаления и облегчения отстранился. — Что-то быстро. По мне так это потому, что мы съели ту сороконожку. Роджерс нахмурился. — Как в той сказке? — вдруг спросил он. — Про волшебную рыбу. Съел кусок и начал понимать язык животных. — Типа того. Только без сказки. Чужая ДНК или еще чего. У Роджерса сделалось сложное лицо, будто мысль о том, что они оба могли мутировать под воздействием чужого мира, даже не приходила ему в голову. Броку, в принципе, тоже, но другого объяснения у него не находилось, до пира сороконожкой все эти твари появлялись будто из ниоткуда и без спецэффектов. — Возможно, — наконец ответил он и поджал губы. — Но выхода у нас особого нет, будем это использовать. Они облазили остров заново, уже в темноте, но “постоянных” порталов обнаружили не больше десятка, и все они были максимум с кулак величиной. Заглянуть в них не удалось, а руки, засунутые в самые большие из них, ничего особенного не нащупали. — Надо спать, — решил Роджерс, хотя ни он, ни Брок не чувствовали особой усталости. — Неизвестно, что будет завтра, лучше отдохнуть, пока есть возможность. — Устраивайся, — сказал он Роджерсу. — Я все равно не усну. Тот, похоже, раздумал спорить, устроился в “гнезде” и закрыл глаза. Одна из лун выкатилась так высоко, что светила ничуть не хуже фонаря. Видно было все до мелочей, и Брок смотрел. На темную складку между бровей Роджерса, на сжатые даже во сне губы, и вдруг подумал: а здорово бы сейчас оказаться на Сицилии. От родительского дома в бухту вела узкая каменистая тропа, петлявшая между корней старых олив. Днем, в жару, над ней колебался раскаленный воздух, а цикады звенели так, что казалось — ты весь внутри наполнен их томным зовом. И трава, высохшая до хрупкой ломкости, одуряюще пахла. Стоит сбежать по этой тропе вниз, и крошечная бухта раскинется неровным полумесяцем. У камня, казавшегося в детстве огромным валуном, наверняка найдется вытащенная на берег отцовская лодка, вся пропахшая рыбой и солью, йодом, водорослями и еще чем-то таким, из детства. И можно будет столкнуть ее на воду и плыть, плыть, лететь над белым песком и зарослями водорослей, куда-то на закат, и нырять до одури, пока голова не закружится. И здорово быть там не одному. Впервые в жизни Брок понимал сестру, выскочившую замуж в восемнадцать по большой любви. Он помнил, как Пабло, тогда еще обычный рыбак, бросал ей в окно камешки, и та спускалась к нему по толстой виноградной лозе, босая, в простом хлопковом платье, не слыша причитаний матери и ворчания отца. И они сбегали, молодые и счастливые, чтобы вернуться под утро. Брок никогда не хотел потерять голову от другого человека. Это казалось ему глупостью и дикостью — попасть к кому-то, как в сеть, и биться в ней, идя наперекор всему на свете, не иметь ничего более ценного, чем время, проведенное вместе. Но у Марии и Пабло уже пятеро детей, и, приезжая домой, Брок всегда удивлялся не тому, как изменились родные, а как раз наоборот: тому, как Пабло, уже седой и отяжелевший, навеки сожженный загаром, смотрит на жену. Так, будто не видел в жизни ничего прекраснее. Будто и не смотрел никогда по сторонам, а только на нее. В семье Брока любили раз и навсегда, и, наверное, еще поэтому он сам так долго избегал всего, хоть отдаленно похожего на привязанность — глупо хотел доказать, что его чаша сия минует. Не миновала. И теперь ему страстно хотелось всех этих глупостей, возможных только по молодости. Ну кто мог запретить ему встречаться с кем хочется, да так, чтобы пришлось бы лезть в окно? Никто. Он добился чего хотел — самостоятельности, независимости и прочих ненужных теперь вещей. Но хотелось другого: долгих заплывов в пламенеющем красками заката море, и тепла чужой ладони, на которой знаешь каждую линию, и поцелуев, от которых внутри все замирает, и ощущения, что обнимаешь все счастье мира разом, вот оно, и пропади все пропадом, хоть на краю вселенной, но с ним. Край вселенной в наличии, в общем-то. И Брок вдруг понял — шанс вернуться домой он бы легко променял на взаимность. Пусть здесь, но вместе. Так, как хотелось. По-настоящему. — Почему ты смотришь? — не открывая глаз, спросил Роджерс, и Броку вдруг захотелось все на него вывалить. — Мешает? — Нет, просто странно. Странно. Как, интересно, в нем могут сочетаться детство в эмигрантском квартале, где еще в пятидесятых было полно мест гей-тусовок, два года на войне, где наверняка случалось всякое, и вот такая незамутненность? Если бы Брок знал Роджерса хоть немного хуже, он поверил бы, что тот его троллит. Вызывает на разговор, хочет расставить точки над i. — Смотреть на тебя приятнее, чем на этих лохматых червей, — ответил Брок. — Ты привычнее. — Это называется ксенофобией, — Роджерс поворочался, сунул ладони под мышки, но глаз так и не открыл. — Где бы ты хотел сейчас оказаться, Рамлоу? Можешь не отвечать, если это слишком личное. — Что у нас может быть слишком личного, если ты — единственное существо одного со мной вида на, возможно, миллионы световых лет? — И где? — На Сицилии. У родителей там дом. Не был у них года четыре, все как-то, знаешь, считал, что успею. Что все еще будет. И нифига. Может, правы те, которые живут моментом, ничего не планируют. Хотят домой — едут, надоедает работа — меняют, и таким дуракам как я повторяют: жизнь здесь и сейчас. Нет никакого завтра. Живи, дурак. Дыши, наслаждайся, пока можешь. — Расскажи мне, — открыв глаза, попросил Роджерс. — О них. О семье. У меня… там нет никого, к кому бы стоило рваться сквозь миллионы световых лет. И понял я это только сейчас. — Никого особенного? — севшим голосом спросил Брок. — Нет, — после небольшой паузы ответил Роджерс. — Никого, кто бы без меня не справился. И без кого не справился бы я. А у тебя? “Мое все здесь”, — хотел сказать Брок, но вышло совсем о другом. — Родителей хотел бы увидеть. Еще раз пройти той тропой, по которой в детстве мог сбежать с закрытыми глазами. Выйти в море на рассвете на старой лодке со скрипящей уключиной. А потом вернуться, а мать лепешек напекла. — Большая семья? — Даже так сразу и не сосчитаю. Мать, отец, две сестры, у одной пятеро, у другой трое детей. Тетки, дядья, даже не знаю, все ли живы. И какой сейчас там год. Представь, может, Земля уже в пыль от старости рассыпалась. За миллион-то лет. Световых. Роджерс долго молчал, а потом вздохнул и ответил: — Будем считать, что нас нет двое суток. И это — просто параллельный мир. Мне Тор как-то рассказывал о Древе Миров, Иггдрасиль. Асгардцы гораздо дальше землян ушли в изучении обитаемого космоса, так что я ему верю. Мы просто на другой ветке. На каком-нибудь крошечном листке, погрызенном шерстяными летающими червями. Брок сходил по Роджерсу с ума. Медленно, но верно. Раньше он отчего-то был уверен, что даже если бы у них дошло до секса, а потом и до быта, то обязательно оказалось бы, что Роджерс обычный. Со своими ужасными недостатками, раздражающими, как песок на простыне. Что, например, окажется, что он храпит или не закрывает тюбик с пастой. Оглушительно чихает десять раз подряд или забывает убрать посуду в посудомойку. А теперь оказалось: пусть храпит, забывает, не ставит и не закрывает. Это все такая, по сути, ерунда. Главное, что он такой. Единственный, с кем Броку хотелось бы выйти в море на лодке и подняться по тропе к родительскому дому, жадно принюхиваясь — готовы ли лепешки, пухлые, золотистые кружочки из теста, обильно смазанные сливочным маслом. И с кем ему было спокойно даже здесь, на богом забытом листе несуществующего Древа, обгрызенном чертовыми гусеницами. Хрен с ним со всем. — Про то, что нет никого особенного — не совсем правда, — произнес Брок раньше, чем успел прикусить язык, и Роджерс сел, облитый чужой луной, стряхнул запутавшийся в волосах сухой листок и взглянул пристально, как на допросе. — Как правда может быть не совсем правдой, Рамлоу? — Я не солгал ни в чем. Только вот мне повезло больше, чем тебе, если я и не выберусь отсюда, для меня это не будет значить ровным счетом ничего. Все, что мне нужно, у меня есть и здесь. И здесь оно даже ближе, чем в родном мире. Не говори ничего — это все не имеет значения для тебя, но если завтра не настанет, я хочу, чтобы ты был в курсе. Так будет правильно. Не попади мы сюда, ты, скорее всего, никогда бы не узнал, а так… Раз уж у нас ночь откровений... скажу, что я втрескался в тебя, как будто мне до сих пор шестнадцать, а ты — неприступная королева школы, даже не подозревающая о моем существовании. Роджерс сидел неподвижно секунд тридцать, наверняка охренев от такого расклада до глубины души, а Броку вдруг стало легче, будто он переложил тяжеленный неделимый раньше груз на чужие плечи. Пусть частично. И теперь его одержимость — их общая с Роджерсом проблема. — Чего ты… ждешь от меня? — наконец спросил Роджерс, и Брок с усмешкой ответил: — Ничего. Просто я рад, что это ты. — Если бы ты… — Да-да, не схватил тебя за пояс, меня бы не перекинуло, ты говорил отойти и вот это все. Но, надеюсь, ты понимаешь теперь, что я не мог. И снова поступил бы так же. Я почти ни о чем не жалею. — Родители. — У них останутся две удачные дочери и восемь внуков. А я уже достаточно давно отрезанный ломоть. Ну, теперь еще и съеденный, — он усмехнулся и чиркнул зажигалкой. — Курить охота. Все думал брошу, сократил до двух в день, и вот пришлось. Иронично, не находишь? Мечты сбываются, но, наверное, у меня со Вселенной связь по типу “испорченный телефон”. — То есть ты сдаешься? — спросил Роджерс, и Брок взглянул на него, пытаясь понять, о чем конкретно тот говорит — о себе или о возвращении в родной мир. — Я пессимист, а это, как известно, означает “хорошо информированный реалист”. Лозунг “Не жди ничего хорошего, и тогда, если оно случится, то станет приятным сюрпризом” я мог бы выбрать в качестве жизненного кредо. — Я тебе как оптимист говорю, что надо бороться до последнего, — с нажимом начал Роджерс, но Брок его перебил: — Ты офигенный лидер, живой пример для подражания и ходячий агитплакат. И я шел за тобой, как сотни других до меня. Но сейчас мы не в окопе и не на войне. Ты не обязан поддерживать во мне… воодушевление. Я и так буду сучить лапками до последнего, надеясь взбить из дерьма, в которое мы попали, масло. Но можно мне при этом не улыбаться и не пузыриться энтузиазмом? Роджерс помолчал немного и со вздохом отвернулся. — Конечно, — ровно выговорил он. — Главное не сдавайся. — Я никогда не сдаюсь. Если не намерен приложить максимум усилий, чтобы выплыть, — я просто не лезу в воду. Сказанное прозвучало двусмысленно, и Роджерс это понял. Еще раз вздохнул и снова улегся в “гнезде”. — Спокойной ночи, Рамлоу. Разбуди часа через три. Брок ответил “есть, сэр”, и Роджерс, казалось, заснул. *** Сутки в чертовой дыре длились восемнадцать часов — короткая шести-семичасовая ночь и длинный день, похожий на сумерки. Ночь нравилась Броку даже больше — привычное темное время суток. Несмотря на отсутствие видимого дневного светила, на чертовом острове было тепло, и Роджерс, в конце концов перешедший на пляжную форму одежды, даже загорел. Брок смотрел на него, почти не скрываясь, но и стараясь не переходить невидимых границ, и Роджерс смотрел в ответ. Пожалуй, если бы у Брока еще неделю назад спросили, представляет ли он себе смущенного Роджерса, то Брок ответил бы “нет”. При всем желании мозг был не в состоянии так извернуться, чтобы представить. Но теперь нутром чуял — тому до ночного разговора по душам и в голову не приходило, что подчиненный, да еще и мужчина, может испытывать к нему что-то помимо уважения и страстного желания исполнить свой гражданский долг. Брок ему не мешал. Хочет изучать — пусть изучает. Он бы не взял назад ни единого слова, и с этим придется как-то жить. Им обоим. А сама жизнь понемногу налаживалась — они исследовали все доступные постоянные порталы, достали из них все, что смогли достать: три странных ореха, которые пока не пробовали; какой-то красный камень, прихваченный Роджерсом просто так, потому что под руку подвернулся; кисть не менее неведомых ягод, которые были бы похожи на виноград, имей хоть немного схожую форму. Ну, и на “сороконожек” Роджерсу везло, те всплывали в озере с завидной регулярностью. Они почти не разговаривали, ничего сверх “О, какой камень!”, “Сколько, говоришь, патронов осталось?” и “Черт, какая огромная, не влезет в щит”. Брока это не напрягало, еще одного душевыворачивающего разговора он бы не вынес. Роджерс переваривал информацию, вписывая новые краевые условия, но не перестал раздеваться при Броке и не начал отсаживаться подальше — вероятно, самонадеянно решил, что выше глупых предрассудков. Скудная еда не могла не сказаться на настроении, и Брок хандрил. Если бы он попал сюда в одиночестве, то наверняка к концу третьей “недели” просто лег бы на камень и ждал, пока какой-нибудь особенно наглый и проворный шерстяной червь окажется сильнее инстинкта самосохранения, но Брок был не один, и вид полуголого Роджерса, как ни крути, воодушевлял. Несмотря на то, что чем дальше, тем меньше шансов было на то, что их спасут. Что их вообще ищут. Роджерс не унывал. Ну, или успешно делал вид. Отслеживал большие порталы, но все они раскрывались далеко или высоко, и, конечно, он не успевал в них даже заглянуть. — Завтра поплывем на тот остров, — без вопросительной интонации произнес Роджерс. Они сидели на берегу, Брок боролся с изжогой — организм чем дальше, тем сильнее сопротивлялся непривычной пище, — а Роджерс задумчиво глядел вдаль. Вот-вот должно было стемнеть, и Брок, несмотря на подступающую к горлу кислоту, не мог не любоваться золотистым Роджерсом. Тот немного похудел на скудных харчах, наверняка ему было нужно в несколько раз больше того, что у них было, и стало вдруг понятно — надо плыть. Выходить из условной зоны комфорта, потому что сил скоро не останется совсем, ни у кого, даже у двужильного, казалось бы, Роджерса. Вдруг там, на темнеющей вдоль горизонта земле, есть что-то еще? Что-то помимо небольшого пресного озерца и деревьев, на которых не осталось ни единого плода? — Съешь два батончика, — распорядился Роджерс. — Один сейчас, а второй завтра, перед тем, как меня разбудить. Нам понадобятся силы. Все, какие есть. Несколько поваленных деревьев, связанных полосками ремней, когда-то бывших перевязью, так, чтобы было похоже на плот, они заготовили еще на первой неделе. Роджерс тогда просто поднатужился и выдрал их с корнем, а потом они вдвоем приспособили кое-как щит, чтобы раскромсать их на более-менее одинаковые по длине куски. Плот вышел небольшим, но перевезти на нем вещи, чтобы не плыть в полной снаряге, было вполне реально. — И ты два, — произнес Брок. — Мне не нужно. — Роджерс. — Брок, меня проектировали таким образом, что я, наверное, полгода смогу без еды вообще, лишь бы вода была. Я суперсолдат, и это не просто так для красоты сказано. А твое истощение нам сейчас будет очень некстати. Опять изжога? Брок старался не думать о том, что два из четырех оставшихся батончиков содержали самые настоящие орехи. И сухофрукты. Их Броку сунул Джек, они не входили в состав официального сухпайка, но содержали достаточное количество вкусностей, чтобы иметь возможность съесть их с чаем, например. Или просто так, для удовольствия. Орехов хотелось просто нестерпимо — да и вообще любых углеводов. Картошки. Маминых лепешек. Да просто хлеба, самого черствого и невкусного. — Ешь, — приказал Роджерс и положил Броку на спину теплую ладонь — наверное, для того, чтобы отказаться стало физически невозможно. Батончик, который тот держал во второй руке, казался едва не манной небесной. — Пополам, — не терпящим возражений тоном отозвался Брок и разломил тягучую, как патока, “шоколадку” на две части. — Ешь. Или я выброшу. Роджерс был голоден, пожалуй, больше Брока — еще бы, при его-то метаболизме, но упрям он был не меньше. Но поймал кусок, брошенный в направлении воды. — Рамлоу, — рявкнул он, но вышло не очень убедительно, и Брок со стоном наслаждения впился в свою часть добычи. Зубы моментально склеились, на них божественно вкусно хрустнул арахис, желудок заурчал так голодно, что даже изжога отступила. Господи, в этот момент Брок готов был поклясться, что никогда не ел ничего вкуснее. Роджерс, не выдержав, тоже сунул свою долю в рот, целиком, и блаженно прикрыл глаза. Они сидели так еще минут пятнадцать, заглотив тысячу килокалорий на двоих, смаковали долгое чуть химическое послевкусие. — Надо съесть все, — сказал Брок. — Перед смертью не надышишься. — Я не дам тебе умереть, — пообещал Роджерс и приказал: — Спи. Броку снился желтый полупрозрачный виноград, нагретый солнцем, и его сладость на улыбающихся губах Роджерса. *** Они плыли весь день. В одиночестве Роджерс, конечно, справился бы втрое быстрее, но у него были еще плот и Брок. Вода просматривалась до самого дна, и огромных тварей в ней почему-то не наблюдалось. — Твоя мама умеет готовить лазанью? — спросил вдруг Роджерс, вглядываясь в даль. Цель приближалась, но очень медленно — хорошо еще, в чертовом море (или океане) не было течения. — Моя мама может приготовить песок, да так, что ты будешь ходить за ней и просить добавки. Конечно, и лазанью она тоже может. В десятке вариаций. — А твоя любимая? — С морепродуктами. Хотя сейчас я бы предпочел обычную, со старым добрым фаршем, обжаренным с луком и протушенным в соусе болоньезе. Роджерс показательно сглотнул и улыбнулся. — Как только вернемся… — Если. — Как только вернемся, — с нажимом повторил Роджерс, — сначала пойдем в лучший ресторан, а потом махнем на Сицилию. — Я сначала в душ. Потом жрать. А потом спать часов на десять, так, чтобы не прислушиваться постоянно, не чавкает ли кто-то, пожирая единственного гуманоида в шаговой от меня доступности. Роджерс фыркнул, а потом и вовсе рассмеялся, будто не сказал ничего особенного и не изъявил, пусть и завуалированно, желания познакомиться с Доминикой Рамлоу. И не напросился только что к ней на лазанью, лучшую в Южной Сицилии, между прочим. Когда ноги Брока коснулись дна, до темноты оставалось около часа. Пока Роджерс вытаскивал плот, Брок просто обессиленно лежал на мелководье, и ему казалось, что он все еще плывет, плывет в соленой воде, а берег ничуть не приближается. И запасы воды к концу подходят, и как будто жарко. И кажется, что в глубине мелькнула чья-то быстрая тень. — Отлично, — сказал Роджерс, перекрыв на мгновение шум крови в ушах. — Рамлоу, оно того стоило. Брок закрыл глаза. Даже если тут растут самые настоящие бананы — ну их к черту, он просто не встанет — руки-ноги дрожали от напряжения. Черта с два тут десять километров — они плыли никак не меньше восьми часов, и как только перепонки не отросли между пальцев. — Давай, Рамлоу, — неумолимый Роджерс, похоже, считал, что ему не стоит засыпать в воде. Правильно в общем-то. Было бы еще, где силы взять. — Пойдем. Он рывком поднял Брока, прижал к своему горячему боку, и стало почти хорошо. Потом Брок сидел, медленно моргая, на остатках бронежилета, а Роджерс собирал сухие ветки еще более странных деревьев, доставал зажигалку из единственного презерватива (Брок предлагал набрать в него воды, но Роджерсу зажигалка показалась более ценным ресурсом), разводил костер. — Держи, — последний батончик оказался у Брока в руке, но у него не было сил даже жевать. — Давай, веселее, я вижу какие-то плоды. Не пропадем, а, Рамлоу? К тому времени, как ночь снова обрушилась на них, Брок уже пришел в себя. Руки казались свинцовыми, но тот глоток виски, который Роджерс силком влил в него, обжег изнутри, и теперь хотелось одновременно заорать что-то невразумительно-восторженное, поцеловать Роджерса, завалиться спать. Все это разом. — Смотри, что я нашел, — неугомонный Роджерс спрыгнул с какого-то дерева и показал два ореха, похожих на кокосы. — Сейчас бахну щитом, попробую. Но новое — уже хорошо. Брок ощущал себя слишком усталым, чтобы напоминать Роджерсу, как после тех новых ягод “на вкус почти как голубика” его рвало сутки, и еще сутки он галлюцинировал. Брок сидел около него, прикладывал мокрые компрессы, поил водой и ждал, пока попустит. И теперь знал, что такое страх за чужую жизнь. За одну конкретную жизнь. — Не стоит, — только и сказал Брок, но Роджерсу его увещевания были что слону дробина — он расколол “кокос” и обнаружил внутри сплошную белую сердцевину. — Как большой орех. Типа фундука, — обнюхав находку, решил Роджерс. — Я маленький кусок. — Дай понюхать. Роджерс сунул ему под нос одну из половин и выжидающе посмотрел, будто и правда не станет есть, если Броку не понравится. Пахло свежестью и немного специями. Брок кивнул, одобряя. — Надеюсь, у тебя от этой штуки рога не вырастут, — пошутил Брок и проглотил продолжение, рвавшееся на язык: “Но тебя и это не испортило бы”. К утру стало понятно, что Роджерс не траванулся. Вернее, эффект у “кокоса” был специфическим, о чем Брок догадался не сразу — очень устал. Когда Роджерс не пришел его будить, Брок проснулся сам — за то время, которое они провели здесь, успела выработаться привычка спать по четыре часа. Роджерса нигде не было видно, и в голову, конечно, тут же полезли самые отвратительные мысли: что тут водится кто-то покрупнее и позубастее шерстяных летающих змей, что Роджерс полез в одиночку исследовать эту терра инкогнита и свернул себе шею, плюс еще несколько вариантов, ничуть не лучше первых двух. Брок, конечно, не успел ни выспаться, ни восстановиться, а потому поднялся с трудом, несмотря на то, что беспокойство так и толкало в спину. Обе луны светили так, что теней почти не было — как на долбанном концерте в огнях рампы. Обшарив ближайшие заросли, Брок осмотрел вещи, так и лежавшие грудой на плоту, остатки их “ужина”, если можно так выразиться, и пошел вдоль береговой линии, стараясь не пропускать порталы, даже самые маленькие. Роджерс обнаружился за загибом, у большого камня, и был голым и грустным. — Еб твою налево, — не сдержался Брок, хотя при Роджерсе старался контролировать речь. — Давай, спать. Днем надо осмотреться нормально. По пути с десяток порталов видел, все мелочь. — Я тоже обратил внимание, — странным голосом ответил Роджерс и даже голову не повернул. — Рассказывай, — Брок уселся рядом и тоже уставился на перекрещивающиеся дорожки обеих лун, дрожавшие на воде. — Не о чем. — Роджерс, по тебе можно часы сверять. Если ты выбился из расписания, значит, произошло что-то вот прямо из ряда вон, и мир оказался на грани катастрофы. — Никаких катастроф, Рамлоу. Во всяком случае, планетарного… Он на полуслове задышал чаще, как от боли, и так стремительно сорвался в воду, что у Брока челюсть отвисла. — Ни мне здрасьте, ни тебе спасибо, ни нам обоим до свидания. Ну ладно. Надеюсь, там тебя никто не съест. Он успел обшарить три портала, не обнаружив в них ровным счетом ничего, когда Роджерс выполз на берег и слишком поспешно, по мнению Брока, направился к стопке одежды. Сам Брок перед тем, как вырубиться, натянул на себя ни на что уже не похожие штаны карго (наверное, они могли стоять самостоятельно, без посторонней помощи) и порвавшуюся в нескольких местах футболку, оставшись босиком. То, что Роджерс был нагишом, бродил вокруг, сверкая своей офигенной задницей, конечно, заставляло мысли свернуть в определенном направлении, но от этого поведение обычно сдержанного Роджерса менее странным не становилось. — Так что у нас случилось? — Брок не собирался спускать все на тормозах: от их с Роджерсом взаимопонимания в чужом мире зависело слишком многое. — У нас? — попытался съехать Роджерс. Ну, или донести до Брока, что происходящее его не касается. А вот черта с два. — Ты здесь видишь кого-то еще? Ну, кроме огромного враждебного мира вокруг. И тварей, которые могут сожрать нас в любой момент. — Последнее вряд ли. За месяц Брок узнал Роджерса лучше, чем за весь последний год. Иногда ему казалось, они знакомы всю жизнь, с детства, и по вот такому выражению лица он вполне мог сделать вывод: случившееся либо настолько катастрофично, что помочь этому в нынешних условиях нельзя никак, либо задевало такие сферы, о которых Роджерс не хотел говорить. Что может быть аж настолько личного у двух людей, которые вместе двадцать четыре часа семь дней в неделю, Брок не понимал. Даже если это что-то кишечное, типа расстройства, то… Впрочем, зная Роджерса, можно было предложить один вариант. — У тебя стояк? — спросил он. Ответа не потребовалось, потому что Роджерс просто взял и прикрылся щитом. Впервые с того времени, как они тут застряли. — Эти “кокосы” — афродизиак? — полувопросительно произнес Брок. — И ты пятый час героически страдаешь. — Рамлоу. — Брок. Или все же наслаждаешься? В одиночестве. — Эта тема не обсуждается. Просто не ешь эти орехи и все. Там осталась еще одна “питахайя”, завтракай, на рассвете начнем поиск крупных порталов. — Роджерс. — Нет, Рамлоу. Никаких “если” и “лучше бы”, эффект почти сошел на нет, и я рад, что оставался в сознании и мог себя контролировать. — Ну да, — ситуации, когда язык опережал мозг, за последние десять лет случались не чаще нескольких раз, но каждый из них Брок помнил, будто это было вчера, — не придется объясняться. Один раз не пидорас и вот это все. В том числе и с самим собой. Лицо Роджерса приобрело выражение, которое Брок про себя называл “где бы взять терпения, но куда деваться, я объясню”. — Ты правда думаешь, дело в этом? — В чем конкретно? — В том, что у меня проблемы с принятием? — Принятием чего? Того, что я гей, или того, что ты — нет? — Брок уже пожалел, что вообще полез в бутылку, но отступать было некуда. — Господи, — с несвойственным ему страданием произнес Роджерс, — с чего ты… Но тут его, видимо, опять накрыло, и он рванул в воду. А Брок съел фрукт и решил обойти ближайшие заросли, пока его сокамерник решает свои деликатные проблемы. Портал, достаточно большой и яркий, обнаружился за небольшим холмом буквально в четверти мили от места их временного лагеря. Брок стоял и смотрел на почти идеальный, переливающийся всеми цветами радуги круг, диаметром с хулахуп. В такой не то что голову можно просунуть, а и плечи Роджерса пролетят со свистом. Соблазн был велик. Заглянуть в другой мир, выяснить наконец, что там. Оттуда ли вползают шерстяные змеи? Один ли мир там, за чертой, или несколько? Он, Брок Рамлоу, абориген крошечной пылинки на краю галактики, имел возможность заглянуть в другой мир прямо сейчас. Но все-таки логичнее — и безопаснее — было бы дождаться Роджерса. Мало ли что. Ощущение, что их робинзонада подошла к концу, появилось будто из ниоткуда и стало до того отчетливым, что Брок даже пожалел на мгновение, что жизнь, как бы она ни сложилась, снова растянет их с Роджерсом по разным углам ринга. И что он чего-то тут не успел. А потом он подумал — к черту. С каждым днем оставалось все меньше сил и желания просыпаться, поглощать однообразную невкусную еду, что-то искать, ждать нападения из ниоткуда. И у него, и у Роджерса был дом. Место, которое больше всего на свете подходило каждому из них, и если между ними за этот месяц так и не произошло ничего эдакого, то и дальше лучше не станет. Даже если их в конце концов притянет друг к другу, то от безысходности и желания оказаться максимально близко к единственному существу одного с тобой вида. А Брок, как ни крути, хотел от Роджерса другого. И не был согласен на меньшее ни здесь, ни где бы то ни было еще. Он вернулся на берег и крикнул в сторону едва слышных всплесков: — Эй, Роджерс, заканчивай там косплеить дельфина! Я нашел кое-что интересное, греби сюда! *** — Ты все запомнил? — в который раз спросил Роджерс, и Брок скрипнул зубами. — Если… — Если бы да кабы. Давай, лезь, — Брок в десятый, наверное, раз подергал связанный из ремней поводок, обвитый вокруг талии Роджерса. Сам Роджерс был при полном параде и выглядел сногсшибательно, несмотря на то, что форма уже не так трещала на нем — сказался недожор. — Или полезу я. Роджерс удобнее перехватил щит, еще раз осмотрел Брока с ног до головы, убедился, что все их скудное имущество на нем, включая винтовку без единого патрона, и, вздохнув, встал на четвереньки — портал располагался на земле. В любой другой момент Брок оценил бы и позу, и рельеф самой охрененной задницы на свете, но сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы отвлекаться. — Я только загляну, — пообещал Роджерс. — Мы говорили об этом. Если начнет засасывать, я тебя вытащу, — Брок дернул за поводок, перекинутый через толстую ветку ближайшего дерева. — Или трусишь? Роджерс, хмыкнув, аккуратно сунул голову в радужную петлю. И ничего не произошло. Он просто стоял на четвереньках, шея переходила в радужное пятно и все. Брок утешал себя тем, что если бы голову Роджерса откусили, то он бы так не стоял. Значит… Наконец Роджерс показал большой палец, но как-то заторможенно, будто сигнал запаздывал. А может, так и было. Брок решил, что если Роджерс сам не вылезет, то через минуту… Роджерс вдруг оторвал одну руку от земли и медленно, будто нащупывая траекторию, сунул в портал и ее тоже. Броку этого показалось достаточно, и он дернул, доставая Роджерса. Через секунду тот повис на поводке, перекинутом через ветку, голова и рука были на месте, но сам Роджерс оказался без сознания. Охуенно, блядь, слазил в разведку. И хорошо, что Брок все-таки не полез туда один и без подготовки. — Эй, — опустив Роджерса на землю, Брок похлопал его по щекам, а потом и вовсе набрал в рот воды и брызнул ему на лицо. — Давай, приходи в себя. Ну же. Когда Роджерс, застонав, разлепил, наконец, мокрые ресницы, Брок почувствовал такое облегчение, будто ему только что расстрел заменили на пожизненное. — Пть, — едва слышно выдохнул Роджерс, почти не размыкая губ, и Брок прижал к ним флягу. Лицо Роджерса выглядело покрасневшим, и если поначалу можно было предположить, что это от висения вниз головой, то теперь оно темнело на глазах, покрываясь еще более густым загаром — суперсолдатская регенерация в действии. — Пустыня, — напившись воды, произнес Роджерс. — Скорпионы размером с автомобиль. Что-то на них похожее. — Солнце? — Два. Брок, кажется, это мы на изнанке. В тени. Наша ночь — тень их дня. Это биполярный мир. Тор… рассказывал о таком. То, что Роджерс назвал его по имени, меркло на фоне офигенно интересных новостей. Что с ними делать, по-прежнему было неясно. *** Роджерс пришел в себя в течение часа. С усилием сел, допил воду и съел половину найденной Броком “питахайи”. — На солнечный удар не похоже, — Брок потрогал его лоб, но жара не обнаружил. — Для обезвоживания мало времени. Ты чего отъехал-то? — Из-за перехода. Как будто, знаешь, пополам разрубили и склеили. Даже не так. Будто шею растянули на много километров, а потом ты дернул и все эти километры сплющились. Но хорошо, что ты меня вытащил. Я тело остальное чувствовал смазанно, будто у меня есть только голова и она ничем не управляет. — То есть если мы пойдем туда, то надо сразу целиком. — Там пустыня. На сколько хватает взгляда — песок. Ни единого деревца. Никаких следов разумных. Воды нет. Температура воздуха едва терпимая. — А состав воздуха? Дышать можно? — Вполне. Только сухой. Надо поискать еще порталы. Мне кажется, даже один мир не может состоять только из пустыни. Нам нужно что-то более… пригодное для жизни. Тут есть вода. Эти водоплавающие монстры откуда-то выныривали к нам, чтобы съесть тех волосатых змей. Пустыня для нас — плохой вариант. Хуже, чем остаться здесь. — С той стороны видно портал? — Слишком слепило солнце. Не разобрался. Брок переваривал информацию минут двадцать, пока Роджерс окончательно не пришел в себя. — Будем искать другую точку выхода. Но вот ведет одна дверь постоянно в то же место или в разные — хотелось бы знать наверняка. — Нет, — твердо сказал Роджерс, но Брок с прибором клал на его возражения. — Ты один туда не полезешь. Это опасно. Если там нет обратного входа, что если он закрывается, как только пропускает в одну сторону, что-то вроде обратного клапана? — Ты меня вытащишь, — ответил Брок, обвязываясь снятым с Роджерса “поводком”. — Я тебя вытянул, и ты… — Мы идем вместе, — Роджерс решительно поднялся, застегнул куртку и туже затянул шнурки. — Без воды? Ты серьезно сейчас? — А ты? Застрянешь — изжаришься за двадцать минут. — Если с той стороны портал не виден, мы застрянем оба, а так ты бы меня выдернул. — Нет. Пожалуй, это был первый раз за все то время, которое они провели один на один, когда у них возникли разногласия. Что, учитывая их характеры, было чем-то из ряда вон. — Окей, — Брок был не настолько идиотом, чтоб ссориться с единственным известным союзником на миллионы световых лет вокруг. — Набираем воду и идем вместе. — У нас всего две фляги. — Значит, будем как-то вертеться. Роджерс, мне остопиздело тут сидеть. Меня тошнит от этих “лобстеров”, от этой “питахайи” и прочей несъедобной херни. Ты охуенный, и без тебя я бы уже давно прыгнул в первый попавшийся портал — и будь что будет. — Тут безопаснее. — Ты готов существовать в этой сраной безопасности? Сколько там живут суперсолдаты? Еще лет восемьдесят проскрипишь, поедая тухлых ракообразных и надеясь, что в чертовой питахайе есть хоть какие-то витамины и тебя не скосит цинга? Я не собираюсь тут медленно загибаться. Если там пустыня… — То мы можем поискать другой портал. И воду. Что ж, второе было разумно. Да и первое тоже, просто Брок и правда чувствовал себя как неизученный вид тушканчиков в террариуме, которых изловить изловили, а чем кормить — пока не разобрались. Пора было найти дыру в чертовой клетке, желательно не закрытую ни колючей проволокой, ни силовым полем. Впервые за много дней, проведенных будто в сонном ожидании чуда, Броку хотелось действий, пусть ошибочных, но решений. Хотелось движения, борьбы и, может, даже гибели, только бы не квакать в этом безнадежном сером болоте. Вода обнаружилась в пяти милях хрен пойми куда, потому что стороны света тут если и были, то определять они их так и не научились. В этот раз ею оказался неширокий ручей, такой холодный, что зубы ломило. Как и все в этом мире, вода была непривычно безвкусной, но жажду утоляла отлично. — Смотри, — Роджерс показал на еще один портал, переливавшийся на дне неглубокой каменной чаши, в которую впадал ручей. — Погнали, — решил Брок, проверяя, надежно ли держит “поводок”. — Вот чего за тобой никогда не водилось, так это нерешительности, а, Роджерс? — Нерешительность и отсутствие склонности к суициду — разные вещи, Брок. Роджерс заглянул в чашу, видимо, прикинув ее размеры. — Если тоже в пустыню ведет, так хоть мокрые туда попадем, — заметил Брок, и Роджерс фыркнул. — А если в океан, то побарахтаемся сутки-другие и утонем, сложив руки, потому что спать на воде невозможно, а плота у нас нет. — Не попробуем — не узнаем. — Предлагаю по старой схеме, — предложил Роджерс, но, судя по интонации, ни на что особо не рассчитывая. — Тогда ныряю я. Пока Роджерс набирал воздух и подбирал аргументы, Брок, не давая себе передумать, нырнул. Что ж, реакцию Роджерса он недооценил: тот моментально ухватился за “поводок”, и Брок… будто завис между двумя мирами. Там, за порталом, стояла ночь. Теплая и в меру влажная. Пахло соленой водой, какими-то травами и еще чем-то, не позволяющим забыть, что даже там, за порталом, мир все-таки чужой. А вот про голову, будто отделившуюся от тела, Роджерс был прав. Брок, с трудом сориентировавшись, взял все-таки очень далекую сейчас руку под контроль и поманил Роджерса. Мол, можно. Иди сюда. Что ж, очнулся он уже под каким-то деревом, мокрый с головы до ног. Башка раскалывалась, шею будто вытянули и сплющили обратно, тело слушалось с трудом, а обретавшийся рядом Роджерс выглядел обеспокоенным. — Долго? — прохрипел Брок, и Роджерс ответил: — Двадцать минут. — Как в целом? — Порядок. Окраина пустыни, океан рядом. Зверья пока не ви… Что ж, это было зрелищно — шарахнуло так шарахнуло. Огненный столб как из арабских сказок уперся из непроглядно черного неба в прохладный песок и сплавил его. Брок, заторможенный своим первым переходом между мирами, даже испугался как-то вяло — мол, ну что поделаешь, пиздец так пиздец, пора привыкнуть. Роджерс же выглядел обрадованным, а не испуганным. Может, хотел умереть, сражаясь — хрен его знает. — Друг мой Стивен! — громогласно раздалось в темноте. Брок закрыл глаза, открыл, но ничего не изменилось — сетчатку буквально выжгло яркой радужной вспышкой. — Рад тебя видеть, Тор, — как ни в чем ни бывало ответил Роджерс, будто они с Громовержцем встретились в пятницу в ближайшем к базе пабе. Брок еще раз моргнул, борясь с головокружением, и с чистой совестью потерял сознание. *** Пели птицы. Это было первым, что понял Брок. Не скрежетали, как птеродактили, не трещали едва слышно, как летающие мохнатые змеи, а именно чирикали, мирно и как-то буднично. И шумела листва. Еще не открыв глаза, Брок отчего-то знал, что это самые обычные листья, зеленые, сочные. Огромное количество знакомых с детства звуков наполнило пространство вокруг. Не пахло ничем чужим, разве что цветами — почти как у матери в саду. И лежать было подозрительно мягко — отвык он за последние… Память вернулась мгновенно, как ведро холодной воды на голову вылили. Брок рывком сел, заозирался, ощупал себя, будто во сне мог лишиться каких-то важных частей тела и не заметить этого. За огромным стрельчатым окном светало. Теплый ветер трепал невесомую белую штору, кажется, за ней был выход на балкон. Колонны, украшенные резьбой, шелковое белье на такой огромной кровати, что на ней свободно уместились бы пятеро, золоченые кувшины на столике из темного дерева и золоченое же блюдо с фруктами, кубок, весь в камнях, драпировки на стенах, как в каком-то средневековье. И сама комната — в ней могла бы поместиться вся его служебная квартира. А еще Брок был голым, как в день появления на свет, хотя мать утверждала, что он “родился в рубашке”. Никакой рубашки на нем сейчас не наблюдалось. Двери, которые открылись до того, как он нашел, чем прикрыться, вполне могли быть установлены на парадный вход в Собор Святого Петра — настолько высокими казались. Что ж, в очередном хрен-знает-где одно оставалось неизменным: Роджерс и его сияющая, какая-то нечеловеческая красота. Которая, вполне возможно, была в глазах смотрящего — уж очень Брок любил на него смотреть. — Утро наконец-то доброе, — без тени сомнения заявил Роджерс и улыбнулся. Брок давно не видел у него такой улыбки — будто все снова под контролем, они летят домой, погибших-раненых нет. — Это Асгард, — добавил он, кивнув на роскошный сад за окном. Это было даже логично — полубоги, более технологически развитая раса, Радужный Мост и всевидящий Страж. Но Броку было не до логики: на Роджерсе была надета лишь короткая хламида, то ли хитон, то ли еще какая-то хрень, едва доходившая до середины бедра и оставлявшая открытым одно плечо. От вида его золотистой кожи, теперь отчасти прикрытой тонкой тканью, полных губ, не спрятанных в лишней растительности, от него всего — такого. Знакомого до последней черты и все равно чужого. Показывать ему полуголого Роджерса с утра и наедине было страшной ошибкой. Почти такой же фатальной, как не прикрыться заранее хоть какой-нибудь тряпкой. А теперь уже, конечно, поздно — организм Брока после не располагающей обстановки чертового мира, куда их закинул Тессеракт, как с цепи сорвался. Организму показали Роджерса — организм решил, что самое время заявить о своей горячей в нем заинтересованности. Господи, там таких проблем не было. То ли ресурса не хватало на удовлетворение потребности в размножении, то ли обстановка была недостаточно романтической, но сейчас Брок чувствовал себя так, будто ему снова пятнадцать, когда вставало на все, что движется, а иногда и просто так. Роджерс, конечно, заметил — когда тебе тычут членом едва ли не в глаз, сложно сделать вид, что утро по-прежнему доброе, вы друзья, братья по несчастью и сейчас пойдете пить кофе и говорить о футболе. Или что там пьют в Асгарде по утрам? И о чем при этом говорят? — Послушай, — начал Роджерс со вздохом, но Брок его перебил: — Мне бы одеться. Во что-то не такое… Асгардское. Ближе к земной моде. И что-то, честно говоря, я не помню на Громовержце тряпок в стиле Древней Греции. — Мидгардцы вроде нас с тобой тоже не ходят дома в доспехах, верно? Вот и у них это, — Роджерс имел наглость обвести широким жестом свои великолепные сиськи, — домашняя одежда. Брок чуть задержал взгляд на его вызывающе розовом соске, насухо сглотнул и все-таки прикрылся краем большого покрывала, подбитого шелком. — Я буду на балконе, — заявил Роджерс и, кинув Броку какие-то тряпки, обнаруженные в изножье огромного ложа (кроватью этого монстра язык не поворачивался назвать), вышел. Разобраться с хламидой оказалось легко, осознать, что белья нет и не будет — сложнее, а прийти к выводу, что его нет и на Роджерсе… Не было таких слов ни в одном языке, чтобы описать степень возбуждения Брока достаточно емко, точно и без мата. Это было самую чуточку нечестно со стороны мироздания — зарядить такой обраткой за добрую половину жизни, прожитую бездушной бесчувственной скотиной. Броку после встречи с Роджерсом будто решено было воздать сразу и за все. За так и не произнесенные слова любви, за неверие, за насмешки над теми, кому повезло больше. Впрочем, в том, что ощущение кромешной безнадежности на фоне сильнейшего возбуждения, горечи безответности и бессилия, можно было назвать везением, Брок закономерно сомневался. То ли на всей земле не нашлось никого тверже Роджерса, о которого Брока размазало, как муху о лобовое стекло, то ли дело было в особенной везучести, но итог у произошедшего один. Брок оказался несчастен. Наверное, уже давно, еще до Роджерса и всей этой робинзонады, но осознал он это только сейчас, пытаясь прикрыть тканью чертова хитона не желающий опадать стояк. Просто, обыденно и безусловно. — Я хочу вернуться, — было первым, что он сказал Роджерсу, выйдя на балкон. — Это возможно? — Да, но, — Роджерс смотрел на Брока удивленно, будто видел впервые, — Тессеракт не найден. — Без меня, окей? У Асгарда есть порталы, Радужный Мост и всевидящий Страж этого ср… черт… прекрасного всего. И жизнь длиной в несколько тысяч лет — пока не надоест. Что из этого есть у меня? Два-три десятка лет? Сколько ни есть — все мои. Я. Хочу. Вернуться. — Хорошо, — после длинной, очень чувствительной для Брока паузы, ответил Роджерс и вдруг положил Броку на плечо ладонь. На голое плечо. Свою горячую, как нагретый на солнце камень, шершавую ладонь. Брок, что бы о нем ни врали, имел свой предел прочности. И был обычным человеком из мяса и костей, а не вибраниумным биороботом класса “Кэп”. И всем здесь присутствующим это должно быть очевидно, верно? А потому, если осознанно хватаешься за оголенные провода — будь готов к последствиям. Хоть ты трижды символ всего на свете, бессмертный, непогрешимый и дальше по списку Стив, мать твою, Роджерс. Брок дернул его на себя, ухватив за твердую задницу, сжал так, что дыхание перехватило, и прижался губами к губам: жадно, больно, в первый и последний раз. Роджерс замер, разведя руки в стороны, боясь шелохнуться и сделать неосторожное движение, будто Брок был самоубийцей, балансирующим на ограждении крыши. В поясе шахида. В центре Манхэттена. Он не ответил. Роджерс. Просто стоял и ждал, пока Брок одумается. Когда ему надоест слюнявить статую. А потом вдруг обнял, отвернувшись, прижал к себе. — Ч-ш-ш, — сказал он, пока Брок дышал им, касался губами вкусной шеи, его всего. — Я знаю, знаю. Но нам нужно найти Тессеракт. Брок протрезвел мгновенно. Отстранился, одернул топорщащуюся юбку и, прочистив горло, повторил: — Верни меня обратно. Как только сможешь. — Я поговорю с Тором сегодня же, — пообещал Роджерс и хотел сказать что-то еще, но, верно оценив выражение лица Брока, не стал. *** Радужный Мост поражал воображение. Пожалуй, Брок впечатлился бы больше, если бы не пребывал в сонном отупении после богатого застолья и обильных возлияний. На базе его ждали. Из теплого асгардского лета, напоенного ароматами цветов, масел и благовоний, Брок попал в противную слякоть ранней вашингтонской весны. Это означало, что прошел почти год. Или почти два. Или три? Сколько, по местному исчислению, они с Роджерсом просидели на изнанке чужого мира? Впрочем, Романова ничуть не постарела. Как и Фьюри. Вздохнув, Брок приготовился к долгим, нудным допросам, написанию рапортов и прочей мудотени, но в тот вечер его просто проводили в изолятор (мало ли какие экзотические болячки он на себе приволок) и оставили одного. Наедине с камерами, конечно. В течение следующего месяца Брок убедился, что родной мир стал ему не таким уж родным: служебную квартиру забрали, личные вещи собрали в коробки и похоронили где-то в юните-складе, содержимое которого уже пошло с молотка по истечении срока аренды, машину за просрочку кредита забрал банк, счета были арестованы, как у без вести пропавшего, и еще по мелочи. Все это, конечно, было решаемо. Со счетов снимут арест после верификации личности, машину можно купить новую, обзавестись барахлом, но проблема была в том, что Брок больше не хотел. Ни старого ярма, ни нового барахла. Почти два года — приличный срок, чтобы что-то в этой жизни пересмотреть, поэтому, отбыв положенные дни карантина, ответив на все интересующие начальство вопросы, Брок просто уволился, собрал скудный скарб, которым все-таки оброс за этот месяц, перевел остатки сбережений в Центральный Банк Торонто и купил билет в один конец. Он хотел домой. *** Когда-то давно, лет двадцать назад, он лежал лунной ночью на нагретой за день черепичной крыше и мечтал, как уедет, станет жить своим умом, добьется чего-то, посмотрит мир. Впереди был еще год старшей школы, военное училище, в которое он поступит больше наперекор матери, чем из-за желания пойти по стопам отца, и целый мир, который он пройдет вдоль и поперек, проедет, пролетит, крепко сжимая цевье винтовки. Жизнь оказалась штукой полосатой и иногда умела заложить крутой вираж, изогнуться, как змея, кусающая свой хвост, и привести его, уже с первыми нитями ранней седины в волосах, к тому, с чего он начал. Звезды больше не казались загадочными, а космос — бесконечным. Да, слабому человеческому разуму никогда не представить себе масштабов вселенной, но теперь Брок знал, что там есть жизнь. Разумная и не очень. Люди не уникальны. Они даже не венец творения. Или эволюции. Они, по сути, просто одна из ветвей развития. Брок больше не хотел сложных целей, независимости. Не хотел размениваться на то, чтобы кому-то что-то доказать, потому что, оглядываясь назад, сейчас не мог понять, зачем делал то, что делал все эти годы. Жил как придется, но не выпуская из рук оружие; спал когда получалось; не любил, не привязывался, не имел времени, чтобы оглянуться по сторонам, остановиться и спросить себя — нахрена? Какой итог у всего этого должен быть? По всему выходило... как там в мемасиках? У воина нет Цели, только Путь. Он больше не хотел идти по прокладываемому другими пути. Он хотел сам выбирать, с какой скоростью и куда двигаться. Иметь возможность остановиться. Брок, господи боже, хотел быть частью чего-то большего, чем он сам. На излете четвертого десятка он хотел не-одиночества. Карма, пусть и не сразу, догнала его, и все, к чему он привык с детства: долгие ужины на летней террасе с неспешными разговорами, ощущение плеча, сродства, дома, — показалось ему единственно значимой ценностью. И сейчас, лежа на страшно неудобной для его без малого сорокалетней спины черепице, не имея ничего из того, к чему он стремился всю жизнь: карьеры, достижений, денег, машины, жизни в большом городе, — он чувствовал, что находится почти на своем месте. Мягкая южная ночь обступила его, укутала ночными шорохами и песнями любвеобильных сверчков. Где-то очень далеко играла музыка, теплый едва ощутимый бриз доносил один-два аккорда, смягчая, искажая их до неузнаваемости, так, что мелодию было не разобрать. С моря то и дело долетали далекие гудки огромных пароходов, а из открытых окон дома — тихие разговоры. Присутствовать во время возвращения блудного сына возжелала вся многочисленная родня, и далеко не безразмерный дом вместил их всех. Пахло травами, чаем с мятой, слышался голос матери, мягко произносивший самые простые слова, — и от всего этого разом у тысячу лет не плакавшего Брока позорно щипало глаза. Где-то там, на другой ветке великого Иггдрасиля застрял человек, единственный, которого не хватало на этом празднике жизни. Брок был уверен, что ему понравились бы и домашнее вино, и паста с морепродуктами. Проблема была в том, что ему не нравился сам Брок, и с этим совершенно ничего нельзя было сделать. Отлежав себе спину, Брок, едва слышно матерясь, принялся спускаться старым путем: попытался незаметно влезть в окно своей спальни. Ключевое слово — попытался. Что ж, приходилось признать, что за последние два десятка лет он стал крупнее, и на ловкости это сказалось фатально. Без страховочных тросов и прочих приблуд в окно он попал только с третьего раза, да и то для этого пришлось сначала повиснуть на карнизе, как какой-то граф Дракула из детских страшилок. А еще он совершенно забыл, что в переполненном доме не может быть отдельной комнаты ни у кого, и виновник событий, собравший родню под одной крышей, — нифига не исключение. — Чтоб тебя, — проворчал Марио, кажется, он приходился матери двоюродным внуком, хотя и был одних лет с Броком. — Когда-нибудь свернешь себе шею, — он зевнул, но продолжил ворчать: — Ба расстроится. Что с ней было, когда ты пропал! Каждый член многочисленной родни уже успел сказать ему об этом — спасибо, теперь Брок точно в курсе. Иногда он жалел, что не разучился понимать по-итальянски, но потом мать называла его цыпленком, как в детстве, и все сожаления казались ему мимолетной слабостью. Хорош цыпленок — без малого сто кило, но матери, как известно, виднее. Марио давно спал, а Брок все ворочался и ворочался, кровать скрипела, казалось, на весь дом, действуя на нервы, в голову лезли дурные мысли, и в конце концов он оказался на улице. Используя все свое профессиональное мастерство, бесшумно вытащил из шкафа большое полотенце, плавки, захватил на кухне бутылку домашнего лимонада и вышел в сад. Глубоко вдохнул напоенный ароматом дикой гвоздики воздух и пошел знакомой с детства дорогой. Отец давно облагородил когда-то крутую тропу, сбегавшую по почти отвесному склону к крошечному пляжу: вырубил в мягкой почве ступени, укрепил их деревом, приладил перила. Но Брок еще помнил, как бежал сломя голову каждую свободную минуту сюда, к морю. Учиться летом было невмоготу, и он ловил легкий шум волн, не мог думать ни о чем, кроме прохладной зеленоватой глубины и скрытых в ней сокровищ. Пятиминутные купания затягивались на целый час, пока мать, ругаясь, не приходила к обрыву и не кричала оттуда, взывая к несуществующей совести, а то и вовсе вытаскивала с мелководья за ухо, а потом садилась рядом на песок и говорила: “Из тебя должен выйти толк, Брок, в семье Рамлоу бестолковых не водится”. Как он мог забыть это все, променять на бесконечную гонку за чужим интересом? С другой стороны, ему тогдашнему, молодому, горячему и амбициозному, было бы тесно на относительно небольшом острове, в кругу семьи, рядом с матерью, звавшей его глупым детским прозвищем. Он хотел свободы. Что ж, с возрастом он не стал размениваться по мелочам. Как и не перестал хотеть невозможного. Ему нужен был Роджерс, и всей огромной семье и теплу родного дома было этого не изменить. Пляж с высоты прожитых лет показался ему еще меньше, чем он запомнил. То ли оползни постепенно сожрали часть посыпанной мелким песком суши, то ли он сам стал слишком громоздким для этого места, но сейчас Брок будто пытался натянуть детскую футболку на свои раздавшиеся плечи. Луна, самая обычная, слава богу, единственная, протянула дрожащую серебряную дорогу по черной глади очень спокойного сейчас моря, и Брок невольно вспомнил чужой мир и свое пробуждение в нем, когда у него не было ничего. Когда у него не было ничего, кроме Роджерса. Старая деревянная лодка чернела неподалеку, и Брок легко спустил ее на воду, вытащил весла, оттолкнулся от берега и полетел над темной бездной. А потом разделся и нырнул в непроглядно черную прохладу, и плыл, плыл, пока легкие не начали гореть, а потом лежал, чувствуя, как отросшие и так и не остриженные волосы плавают вокруг головы, как водоросли, и впервые ни о чем не думал. У него была всего одна жизнь. Банально, как и все настоящее. Хорошо, что понял он это сейчас, а не на смертном одре, когда уже поздно. Половина жизни — это так много. Это может быть только началом. А Роджерс — что Роджерс? У него Вселенная в опасности. Может, он вообще бессмертен, как жители Асгарда. Стоит ли тратить на глупые сожаления свою единственную, не такую уж длинную жизнь? Половину. Вся, сколько есть — его. Не будь он Броком Рамлоу, самым удачливым сукиным сыном на свете. Эпилог Огромное красное солнце уже коснулось кромки воды, а кипарисы, растущие вдоль аллеи, стали темно-синими, как сами сумерки. Брок любил это время на грани, когда дневные звуки становились мягче, в воздухе чувствовались первые струи ночной прохлады, из дома пахло едой, и слышались первые, несмелые еще трели сверчков. — Тебя искал какой-то американец, — сказала мать, едва Брок переступил порог кухни и положил в большую раковину свой улов — трех отличных крупных камбал и среднего осьминога. Сердце сделало кульбит, застучало где-то в горле, в висках, а потом медленно, будто нехотя вернулось на место. — Кто? — спросил он, зная, что от матери не укрылось ничего. — Он не назвался. Сказал, вы сослуживцы. — Какой? — Высокий, — мать, прищурив темные глаза, продолжала месить тесто и вдруг улыбнулась, кивнув каким-то своим мыслям. — Я сказала, ты на пляже. — Загнал лодку в док к старому Бруно — проконопатить и очистить от мидий. Брок стоял как дурак посреди ярко освещенной кухни и смотрел, как у лампы под оранжевым абажуром бьется глупый мотылек. Тых-тых-тых, глухой безнадежный звук. Воплощение инстинкта, который раз за разом оказывается сильнее. Сам Брок только-только перестал кружить вокруг своего личного пламени, надеялся, что со временем… И вот сейчас он готов бежать — двадцать разномастных ступеней вниз, пять шагов до самой воды по прохладному песку, надеясь, что это не Джек приехал его навестить. Не то чтобы он был бы не рад видеть Роллинза… — Блондин, — сжалилась над ним мать и одобрительно цокнула языком. — Красивый, статный. Беги, ужин через час. Броку казалось, он это контролирует. Жизнь, свое глупое чувство к совершенно неподходящему человеку. А оказалось — нихрена. Стоило зажечь огонь, и он готов сгореть. Все правильные мысли о смысле жизни не стоили ровным счетом ничего — без Роджерса этой самой жизни недоставало самого главного. Брок, как ему казалось, спустился на крошечный пляж с достоинством. Даже закурил, хотя бросил, — просто чтобы занять руки. И рот. Сигарета давала возможность обдумать ответ, взять не выглядящую подозрительно паузу, отвоевать крошечную передышку. Что все это чушь и показуха, стало понятно, как только Брок увидел темную фигуру у самой воды и скорее почувствовал, чем узнал, что ошибки нет — это действительно Роджерс. Сидит, вытянув в воду длинные ноги, на пляже его детства, будто тут ему самое место. — Привет, — Роджерс поднялся во весь рост, едва заслышав шаги, и теперь возвышался над Броком, да и над действительностью тоже, в дурацких шортах, явно бывших когда-то джинсами, и клетчатой рубашке поверх белой майки, ярко выделяющейся в негустых пока сумерках, оставляя в тени лицо, выражение которого Брок не мог вот так с ходу истолковать. Он отвык. Вот что. Еще три месяца назад по местному исчислению там, на изнанке, Роджерс был его, хоть и немного не в том контексте, в котором Броку хотелось бы. А сейчас они молча стояли друг напротив друга, понятия не имея, о чем говорить. И надо ли. — Я нашел Тессеракт, — зачем-то сказал Роджерс, хотя Брок на детонаторе вертел эту супермогущественную штуковину. — И пришел. Насовсем. Если хочешь. Если... — он запнулся, будто никогда не толкал длинные воодушевляющие речи и вообще с детства заикался. — Ты тогда не дал мне сказать, да и не ко времени оно было… И тогда, на изнанке, под действием “кокоса” я боялся сорваться, начать не с того. Я по-нормальному хотел. По-настоящему, что ли, сразу набело, — он вдруг погладил скулу Брока кончиками теплых пальцев и улыбнулся. — Если еще актуаль… Брок его поцеловал. Просто схватил за упрямую шею и впился в сочные влажные губы, распахнувшиеся навстречу, задыхаясь от всего разом: от счастья, от облегчения, от того, что пустой еще полчаса назад мир вдруг налился всеми красками разом, от того, что огонь грел, но не спешил опалить крылья. От того, как здорово просто жить, сколько отмерено, с тем, к кому тянешься из любого небытия. От того, что впереди еще вся жизнь, ну, лет тридцать-сорок, и этого так много, столько прекрасных дней, солнечных и не очень, хороших и плохих — разных. Главное, они будут. Каждое утро каждого дня над дальними холмами будет вставать солнце, чтобы, описав полукруг, коснуться вечером воды. И зимой будут штормы, такие, что ни один даже чокнутый рыбак не посмеет выйти в море, и можно будет никуда не идти, укрывшись от непогоды, и гонять Роджерса за грогом. А если Роджерс опять понесется спасать мир — то это не навсегда. Он вернется. Брок чувствовал это всем собой, крепко прижатым к воодушевленному встречей Роджерсу. Он дома. Они оба.